Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 82)
Летний домик Торстейнна чем-то напоминал его кладбищенское жилище – хотя, скорее всего, это оно подражало летнему домику. Он прилепился к скале и был крыт торфом. Рядом стоял сарай, тоже с торфяной кровлей, а в нем длинный рабочий стол. Обстановка дома непритязательная: две тяжелые деревянные кровати, каменная раковина, в которую из трубы в скале бежала родниковая вода, стол, стулья, деревянный буфет. И очаг с плитой. Из окна – в ясную погоду – открывался вид на широкую долину, по которой бежала бурная речка, порождение ледника, а за долиной темнели зубчатые горы и совсем вдали блестел ледник. На поросшей травой поляне возле дома не то были разбросаны в беспорядке, не то лежали недостроенным кру́гом камни разных размеров. Инес не сразу поняла, что все они – от огромных и величиной с корову до собранных в кучу голышей и гладких камешков-одиночек – несут на себе след работы мастера: что-то не закончено, что-то едва начато, что-то можно условно считать завершенным. Была тут и резьба, и другие украшения. У одного камня под необработанной вспученной верхушкой проступало лицо, одноглазое, клыкастое, ухмыляющееся. На массивном валуне бугрились две отполированные до блеска девичьи груди, обведенные кругами золотистого лишайника. Трещины, образованные льдом, проточины, оставленные водой, лабиринты, проложенные корнями, были ярко-розовыми или золотились под лучами солнца. В гнездах с яйцами из закопченной пемзы и шлифованного тулита обитали хрустальные черви и гадюки из зеленого змеевика.
Земля и погода и помогали резчику, и распоряжались его работой. На коленях у присевшей на корточки согбенной женщины разросся сказочный моховый сад, покрывающий ляжки и сбегающий вниз по ногам. Стоящий стоймя монолит был причудливо изукрашен плодовыми телами графиса письменного[138] в округлых чашечках. Рассмотрев камень поближе, Инес обнаружила, что в складки вставлены самоцветы; их удерживали приспособления вроде застежек средневековых плащей: в крохотные отверстия, проделанные в камне, вдеты острые булавки. У камня-карлика на месте ушей торчали позолоченные резные ручонки.
Торстейнн сказал, что любит – летом – украшать долговечные камни поделками, изображающими прихотливую смену погодных явлений в этих местах. Он привешивал к камням хитроумные композиции из пластиковых шнурков, пузырчатого полиэтилена, полиуретановой пленки – это был лед, проливные дожди, клокотание гейзеров, липкая грязь. Из полосок стекла он сооружал над своими творениями радуги, и на них играл синий свет, отцеженный из предгрозовой хмури, и влажная зыбь от застилающих небо облаков.
Радуги тут были не редкость. Иногда в один день весь климат сменялся другим, третьим: яркое солнце, надвигающаяся гроза, снегопад, заверти и порывы ветра – такого неистового, что человеку на ногах не устоять, но, когда Торстейнн, не выдержав, укрывался в доме, каменная женщина, подобно скользящему по волнам серфингисту, с наслаждением противоборствовала буйным воздушным потокам. В начале скоротечного лета распускались цветы: камнеломка и очиток, подмаренник и вездесущий золотистый дудник. Инес и Торстейнн гуляли по мягким серым коврам
Однажды, когда они у камина ужинали копченой ягнятиной и яичницей, он чинно спросил, не согласится ли она ему позировать. Стоял светлый северный вечер, лицо его в лучах заката пылало, борода отливала золотом и медью, вспыхивала пламенем. Инес не видела себя с самого отъезда из Англии. Зеркала она не захватила, а стены Торстейнновой хижины берегли себя от присутствия всего отражающего, разве что в мастерской стояли мешки с цветными стекляшками для мозаики. Она ответила, что не знает, так ли уж она теперь отличается от камней, которые он собрал и так красиво, так ненавязчиво отделал. Может, лучше ему заняться не портретом, а украсить ее, пустить по ее телу резьбу, когда… Когда все будет кончено, недоговорила она: представить себе конец она не могла. Острыми зубами она принялась отрывать кусочки аппетитной ягнятины. Мясо стало для нее жизненной необходимостью, хотя сама она этого не замечала. Она перемалывала ткани челюстями, как жерновами. Она будет рада помочь ему, чем только может, сказала она.
Торстейнн ответил: она – то, что рисовалось ему только в воображении. Всю жизнь я изображал метаморфозы. Метаморфозы медленные – по человеческим меркам. А по меркам земли, на которой мы живем, – быстрые, ох быстрые. Вы – воплощенная метаморфоза. Такую можно увидеть только в мечтах. Он поднял бокал. Пью за вас. Меняясь, вы и меня совсем изменили. Я хочу запечатлеть эту перемену. Она сказала, что сочтет за честь, – сказала от души.
Время в Исландии тоже оказалось причудливым. Лето – недолговечный островок света и лучезарности среди густых туманов и колючей стужи. Но на этом островке безраздельно царит день, небо не окутывается сумерками, а непрерывно меняет цвета: то оно пятнистое, как форель, то серебристое, как скумбрия, то бирюзовое, то сапфировое, то хризолитовое, то жарко-красное, прозрачное, то при первых проворных касаниях осени в нем кружатся и колышутся вуали северного сияния. Все лето Торстейнн трудился, подчиняясь собственному ритму, одновременно упрямому, от земли идущему (работа долгими-долгими часами), и стремительному, как водопад или воздушные потоки. Инес сидела на каменной скамье, время от времени принимаясь за какую-нибудь работу по хозяйству. Неуклюжими каменными пальцами она то лущила понемногу горох, то скоблила картофелину, то взбивала яйца. Пробовала читать, но в ее новых глазах пляшущие черные буквы обладали не бо́льшим смыслом, чем муравьи и пауки, которые суетились возле ее ног и взбирались на закаменевшие лодыжки. Вообще она предпочитала стоять. Нагибаться было все труднее и труднее. И она все стояла, вперившись в горный склон или в далекий краешек ледника. Иногда за работой они беседовали. А случалось, день-другой не произносили ни слова.
Он сделал множество набросков ее лица, пальцев, всего ее кряжистого тела. Лепил из глины маленькие модели. Соединяя камни и осколки стекла, сооружал модели побольше и добавлял к ним гирлянды из всякой мелочи, изображавшие погодные явления, – а потом погода с ними расправлялась. Плел венки из диких цветов, венки высыхали, и ветер разметывал их. Он приближался вплотную и бесстрастно вглядывался в хрустальные выпуклости ее глаз, в которых играл рдяный свет полуденного солнца. Она все чаще уходила побродить в одиночестве по окрестностям. Как-то раз, возвращаясь, она издали заметила стоячий камень, над которым он поработал; под шершавой поверхностью, жалким каменным рубищем, она различила очертания прекрасной женщины, сосредоточенное лицо устремляло взгляд из камня ввысь. Когда она приблизилась, все человеческое из камня ушло. Ее переполнила радость: значит, он ее
А вот ей разглядеть Торстейнна было все труднее. Облик его начал расплываться, двоиться – и не только в те минуты, когда его голубые человечьи глаза были устремлены в ее хрустальные, а борода золотым облаком пушилась вокруг лица-диска. Он развоплощался. Крепкая его фигура казалась слепившейся из водяных паров. Чтобы расслышать его звучный голос, ей приходилось подносить к уху базальтовую ладонь: его речь была ей как стрекот кузнечика. По ночам, когда он храпел на своей деревянной кровати, храп был почти неотличим от журчанья воды или шума случайно врывавшихся в дом порывов ветра.
В то же время она видела или почти видела толпы каких-то существ: они маячили и подавали знаки вне поля ее зрения, вне сознания, там, куда не достигал ее взгляд. Стоя на палубе, ей случалось наблюдать мимолетные появления морских обитателей. На миг прорезали воду лоснистые дельфины, оставляя за собой длинные полосы пены. Бугрилась над морщинистой поверхностью верхушка туши кита, лишь угадываемой под водой, мускулисто всплескивал широкий двухлопастный хвост, из пульсирующего дыхательного отверстия в невообразимой коже вырывался фонтан. В плоском небе из ниоткуда появлялись глупыши и летели вниз стремглавым мечом, и вода смыкалась над ними. И сейчас она чувствовала, как в воздухе, в струях водопадов судорожно обретают очертания пузыри земли[139] и чудища земляные. Ветром кружат над хижиной стремительные стада легконогих тварей, и она почти видит, чувствует – новым каким-то чувством, – как они гибко взмахивают тягучими руками не то с издевкой, не то в упоении. Торстейнн ваял ее снова и снова, а она наблюдала, как камни одеваются пестриной, ворочаются, словно болотные птицы, рябые, пятнистые, сидящие в гнездах на яйцах, рябых и пятнистых, в глуши, где вокруг только камни, рябые, пятнистые. Лишайники росли на глазах, ширились кольцами, шли завитками с треугольной гадючьей головкой. Отчетливей всех – почти до зримости – были пляшущие гиганты, которые выпрастываются из валунов и земли, топают, сталкиваются, манят взмахами крепких рук и щелканьем пальцев. Долго она наблюдала и видела, что эти твари – прыткие и величавые, гибкие и степенные – ползают и снуют, как блохи на спине какого-то зверя, который ворочается во сне и встряхивается при пробуждении, – зверя такого огромного, что горные цепи – все равно что складки на его беспредельной шкуре.