Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 55)

Но это было еще не самое прекрасное. Когда настала ночь и весь дворец погрузился в сон, лишь сновали лениво между стеклянных стволов потоки воздушной прохлады, Созамм, держа в руках лампу и длинный узкий футляр, явился в комнату Огнерозы. «Пойдем со мною», – только и сказал он. Она последовала за ним, и он привел ее к лестнице с каменными ступенями, они стали подниматься вверх, все выше и выше, по спирали, покуда не выбрались на бок самой горы, где вокруг везде лежал снег. Огнероза вышла под бархатно-черное небо, усеянное холодно пылавшими звездами, такими крупными, что были они как шарики ртути, вышла на поле нетронутого, нехоженого снега, такого, какого никогда не надеялась увидеть вновь. И она сняла домашние туфли и ступила на сверкающий снежный наст, чувствуя, как восхитительно захрустел он под стопой, как чуточку, мягко просел, как погнал в нее свой упоительный холод. Созамм открыл футляр, в котором оказалась та самая необыкновенная флейта, на которой играл он женихом. Посмотрев на жену, он принялся наигрывать прихотливую мелодию – благозвучно и свободно полетела она над снегами, шепотом отзываясь у границы безмолвия. Огнероза же сняла свое платье, рубашечку и нижнюю юбку и прошлась нагая по снегу, потом вольно встряхнула своими бледными волосами и стала танцевать. И по мере того как танец длился, тонкое белое облачко закрутилось вокруг нее – и прозрачная кожа из ледяных кристалликов, которой она не чаяла ощутить на себе вновь, начала сладостно нарастать вдоль ее прожилок и вен, на грудях, на животе вокруг пупка. До косточек пронизал ее холод – в ней так и забилась, заструилась гибкая жизненная сила. Луна позолотила, посеребрила снег своим глянцем. Когда же наконец Созамм перестал играть, ледяница метнулась к нему с восторженным смехом и обнаружила, что губы его и пальцы посинели от холода: играть ему невмоготу. И она принялась растирать ему руки своими холодными руками, целовать его в губы ледяными губами, и от этих страстных растираний-лобзаний его кровообращение мало-помалу восстановилось. И тогда они вернулись в опочивальню с занавесками из стеклянной пряжи, и приоткрыли посильнее одни воздуховодные отверстия, а другие, наоборот, прикрыли, и возлегли на ложе среди смешанных потоков и струек воздуха, вначале несущих тепло, потом прохладу, так что это было живительно и для Созамма, и для Огнерозы.

Приблизительно через год родились двое близнецов: темненький мальчик, напомнивший свою мать при рождении и ставший после, как и она, бледнокожим, золотоволосым; и девочка, которая родилась хрупкой, как цветок, беленькой и безволосой, но вскорости приобрела гриву темных волос, как у отца, и ротик у нее был такой, что сразу было видно – сможет выдувать стекло и играть на флейте. И если Огнерозе порой бывало одиноко в ее стеклянном дворце (она скучала по Созамму – почему не приезжает чаще?), и грезились ей порой свободные скитания по настоящим ледяным горам и фьордам, то, право же, в этом нет ничего необычного. Ни одной женщине не удается осуществить всех своих желаний сполна… Но любознательность и тяга к новому не покидали ее; она составила очерк растительности, обитавшей на границе снегов в Лунных горах, потом изучила досконально, какие растения могут с успехом произрастать в горной атмосфере под стеклом. Она состояла в ученой переписке – обстоятельной и степенной, в полгода по письму, – со светилами по всему миру, знавшими толк в предмете. Себе на славу, свету на удивление, ей удалось вывести сладкую голубику, которая росла прямо в снегу; в стеклянном же саду ягода достигала вдвое большего размера, ей лишь чуточку недоставало тонкости аромата.

Побирушка

А потом, – бодро продолжает леди Скриппс, – от компании за нами придут машины, и мы отправимся в торговый центр под названием «Счастливый случай». Там, говорят, прямо-таки пещера Аладдина, полная сокровищ, где все мы сможем раздобыть презенты для друзей и родственников и всячески побаловать себя любимых, причем в полной безопасности: входы в центр – под постоянной охраной: как ни печально, но в наше непростое время без этого не обойтись.

Дафна Гулвер-Робинзон окидывает взглядом стол, за которым они завтракают в отеле «Драгоценный нефрит». Красивая сервировка: дамастная скатерть персикового цвета, бронзовые приборы, чаши, покрытые лаком, а в них плавают садики из восковистых цветков, ароматы которых так и витают в воздухе. Директора «Дулиттл Вентус Квиэтус» уже совещаются. А их вторые половины завтракают все вместе под чутким оком леди Скриппс, супруги президента. Управляющий состав его компании должен ездить в командировки с женами – так решил лорд Скриппс. Особенно в страны Восточной и Юго-Восточной Азии и особенно с тех пор, как ему доложили о статистике по заболеваемости СПИДом.

Дамы эти большей частью особы элегантные: волосы пострижены по последней моде, наряды у всех шелковые, и ноги, как шелк, гладкие. Они беседуют непринужденно, сдержанно: делятся рецептами чатни, рассказывают ужасы о нянях, поглядывая сквозь стену из янтарного стекла на морскую рябь. Миссис Гулвер-Робинзон из них, наверно, самая старшая и не такая стильная, а у мужа ее, Ролло, влияния в компании меньше, чем у других директоров. Перед поездкой она было взялась за себя: похудела почти на пять килограммов, сделала маникюр. Но теперь, глядя на других жен, Дафна понимает, что этого мало. Сама она делает прическу «птичье гнездо», любит приталенные твидовые костюмы и туфли на удобном каблуке.

– Зачем я тебе там нужна? – сказала она Ролло, когда он сообщил о поездке. – Лучше я останусь на хозяйстве, буду присматривать за ослами, гусями и веерохвостками, а ты, как всегда, хорошо проведешь время в экзотических краях.

– Ну конечно, ты мне не нужна, – ответил Ролло. – То есть нужна, конечно, но я же знаю, что тебе с гусями да с ослами и поросятами будет лучше. Только, если ты не поедешь, Скриппс что-нибудь заподозрит. Заподозрит насчет меня. Он на этом помешался. А тебе понравится ходить по магазинам, эти дамы все время ходят по магазинам. Может, подружишься с кем-нибудь, – добавил он под конец, без надежды в голосе.

– Мне в школе для девочек не нравилось, – сказала Дафна.

– Не понимаю, при чем здесь школа, – сказал Ролло.

Он много чего не понимает. Просто не хочет понимать.

В торговом центре можно будет ходить самим по себе, где захочется, сообщает леди Скриппс, но ровно к полудню нужно вернуться к центральному входу.

– Надеюсь, у всех уже собраны чемоданы, – говорит она, – хотя я заложила время на то, чтобы убрать покупки. Затем нас ждет вкусный обед в кафе «Розовая жемчужина», и ровно в два сорок пять мы отправимся в аэропорт и оттуда в Сидней.

Дамы рассаживаются по машинам. Дафне Гулвер-Робинзон достается место в «даймлере», рядом с водителем: удобно и отдельно от всех. Они бесшумно устремляются по забитым улицам, отделенные от запахов и звуков Востока пуленепробиваемым стеклом. Торговый центр огромен и некрасив. Некоторым из дам приходилось бывать в Сан-Диего в постмодернистских торговых центрах розово-мятных оттенков; другим – в Канаде, зимой, в защищенных от ветра и снега, блистательных подземных галереях, соединяющих между собой здания; кто-то ходил за покупками в хрустальные, стоящие посреди пустыни дворцы, со звенящими фонтанами и журчащими потоками воды. Торговый центр «Счастливый случай» походит на армейские казармы или тюрьму, но дамы зданием любоваться и не собирались, они уже несутся к входу, как куры в поисках червяков, трясутся, кудахчут, злорадствует про себя Дафна Гулвер-Робинзон, и хоть бы кто ее подождал.

Она сверяет часы с водителем и идет одна, между зевающими солдатами с винтовками и одетыми по форме полицейскими с револьверами и дубинками. На некотором расстоянии от стен здания, вокруг костерков из кизяка или картона небольшими кучками-шайками, с сумками и бутылками, переминаются никчемные люди, никому не нужный человеческий сор. Между ними и полицией – нейтральная, чисто выметенная полоса.

Дафна сама не знает, любит ли ходить по магазинам. Она смотрит на часы и спрашивает себя: чем же заняться эти два часа до назначенного времени? Довольно быстро она минует ряды квадратных витрин: блеск позолоты и серебра, сияние жемчугов и опалов, мерцание лака и шелка. Строят рожи куклы-марионетки и куклы театра теней, на ветках подпрыгивают бумажные птицы, разевают пасти и болтаются из стороны в сторону бумажные же драконы и гигантские золотые рыбки. Она обходит первый этаж, а может, лишь его прямоугольное крыло, поднимается на один пролет по лестнице и оказывается на другом, чрезвычайно похожем этаже, разве что здесь в витринах попадаются строгие костюмы, висят футболки, какие носят в Америке, выставлены бонсаи. Она останавливается и смотрит на деревца, вспоминая свой сад. Не купить ли вот эту хитро изогнутую вишню? Но как ехать с ней в Сидней, а потом в Норфолк, пропустят ли на таможне?

Дафна замедляет шаг, начинает смотреть по сторонам. Она доходит до угла, поднимается на лифте, выходит и оказывается на верхнем, более солнечном и более пустынном этаже. Людей здесь меньше. На целой «торговой улице», кроме нее, не оказывается других покупателей, ее взгляд падает на разложенные в витрине вышитые шелковые наволочки. Она входит в магазин и быстро перебирает стопку, штук сто, не меньше: хризантемы, цапли, лазоревки, персики в цвету, горные вершины. Она покупает одну, с вышитыми по кругу рыбами, красными, золотыми и медными, – таких больше нет, возможно, это редкая вещь. Куда-то делся фотоаппарат, его нет в сумке с покупками, хотя Дафна точно помнит, что он там был. На следующем этаже она покупает нефритовое яйцо, лакированные палочки для еды и белую свирепую маску в подарок дочери-студентке. Какая досада: целая витрина «редких» наволочек, и рыбы вышиты лучше, чем на той, что уже куплена. Дафна идет по знакам «Кафе», но его все нет и нет, она торопится, прибавляет шагу. Вот дамская комната: какие тесные кабинки, в них просто не развернуться. Она поправляет перед зеркалом макияж: видно, что ей жарко, волосы растрепаны. Вялая кожа вокруг губ вся в подтеках от помады. Шпильки повылезали. Нос и веки блестят. Она смотрит на часы: пора двигаться назад к выходу. С какой удивительной быстротой пролетело время.