Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 52)

Ночи медового месяца Огнерозы и впрямь были неописуемой смесью наслаждения и муки. В том, что касалось человеческого общения, и она и муж ее были неимоверно робки друг с другом. Говорили они мало, и то, что говорили, было самым обыденным, заурядным. Огнероза словно откуда-то издалека слышала свой собственный, серебристо-ясный голос – голос какой-то вежливой незнакомки, которую случайно поселили в одной комнате с двоими этими молчаливыми, снедаемыми страстью существами. А Созамм, чьи темные глаза в минуты молчания ловили ее взгляд, смотрел все больше на белые простыни или за окно, когда держал речь; и в глубине души она знала, что его недоговоренные, шепотом сказанные фразы самому ему так же в диковину, как ей – ее собственные скованные, банальные слова. Но когда он дотрагивался до нее, его теплые сухие пальцы по-особому заговаривали с ее кожей. И когда она касалась его наготы, то одновременно и смеялась и плакала – от упоения его золотистым теплом, его тайной нежной мягкостью и твердостью его изящного костяного строения. Ощущения женщины-ледяницы отличаются от ощущений прочих женщин, но вот насколько сильно – Огнероза не ведала, не имея опыта для сравнения, и навряд ли сумела бы точно назвать и определить мучительную негу, которая ею владела. Теплокожим существам лед причиняет ожог, поэтому лед и огонь они воспринимают не столь уж различным образом. Прикосновение к жаркому телу принца было для Огнерозы не только чем-то знакомым, близким к отраде льда, но и чем-то иным. Обычные женщины в миг высшего наслаждения чувствуют себя тающими, утекающими куда-то, как песок или как река; ледянице тоже дано было это познать, но с некоторым отличием, а именно: все ее существо становилось жидкостью – за вычетом некой сосульки, обитавшей в глубине, от сосульки отрывались водяные капельки, того и гляди растает вся, обратится в ничто. В некое мгновение, сама не своя от неги, она возжелала сделать этот последний шаг, в ничто, в никуда, и тут же закричала от страха уничтожения. Тогда тонкие смуглые пальцы приоткрыли ей бледно-голубоватые веки, нежный шепот сказал: «Ты уходишь? Не уходи!» И со вздохом она вернулась обратно.

Когда утренний луч пробрался в комнату, он застиг их спящими в объятьях друг друга, среди скомканных белых простыней, кое-где ставших красными. Также обнаружились розовые отметины на бледной, прохладной ее коже: отпечатки ладоней вокруг ее тонкой талии, и следы от нежных поглаживаний, так напоминавшие след хлыста, и еще горело розовое сердечко, где совсем не сильно прикоснулись его губы. Увидав все это, он ужаснулся, как же он причинил ей столько вреда? Ничего страшного, отвечала она, ведь она частично ледяница, такова уж ее природа, таковы свойства кожи ледяницы – отвечать на всякое прикосновение розовым и красным. Созамм не мог поверить своим глазам и повторял: я принес тебе вред. Ничего, ничего, говорила Огнероза, это знаки моего наслаждения, моего удовольствия. Я сейчас их прикрою, чтоб никто, кроме нас, не видал, как мы счастливы.

Внутри же у нее тихо, но ощутимо колыхалась маленькая водная лужица, прежде бывшая частью твердой и сияющей сосульки…

Путешествие на новую родину оказалось долгим и утомительным. Огнероза завернулась в белый плащ с капюшоном, отражавший солнечный свет. И чем дальше они ехали на юг – через темные леса, через поросшие густой травой равнины, – тем все меньше одежды оставляла она под белым плащом. Прибыли в порт, где вокруг говорили на каком-то незнакомом им языке, и сели на созаммский корабль, который их там поджидал. Несколько недель длилось плаванье – то по свежему ветру, то в шторм, а то в полный штиль. Этот штиль длился два дня и две ночи, морская поверхность была гладкой как стекло. Созамм получал огромное удовольствие от морского пути. У него имелась корзина со стеклянным дном, в которой спускали его за борт на канате, сквозь дно ему видно, какие существа обитают, снуют там, в зеленой воде. На нем была надета одна лишь повязка вокруг узких бедер, в штиль он спрыгивал в море, и плавал вокруг корабля, и даже нырял под корабль, и весело окликал из воды Огнерозу. Та сидела, по-прежнему закутанная в белое, на палубе, слабея понемногу, и отвечала ему еле слышно. Он вытаскивал на палубу сосуды и ведра с морской водой, изучал на их примере рябь, пузырьки и волнение. А еще обожал он смотреть на морскую гладь при лунном свете, как глянцево она вдруг вспучивается в каком-нибудь месте и тут же опадает, и на светящиеся дорожки. В лунные часы Огнероза чувствовала себя немного ожившей. Становилось прохладнее. Она сидела в тонких одеждах на ночном холоде, улыбалась, когда муж показывал ей чертежи, наблюдения над морской прозрачностью и отражением. Иногда он играл на своей удивительной длинной флейте, Огнероза внимала в восхищении. Плыл и плыл корабль. С каждым днем становилось все теплее. С каждым днем воздух был словно чуть гуще, веял исподволь зноем.

Когда пришли в главный порт Созаммии, который оказался также и столицей, их приветствовала в гавани целая флотилия лодок с барабанщиками и кимвальщиками, флейтистами и певцами. Огнероза едва не повалилась, ступив ногой на твердую землю; камень ступеней, ведущих вверх из гавани, был невыносимо горяч; огромное, ослепительное солнце царило в кобальтово-синем небе, где не было ни облачка, ни малейшего движения воздуха. Она пошутила: мол, после того как находишься по волнам, земля гуляет под ногами, – но думала лишь о том, что привычное ей умеренное лето, с луговыми цветами и птичьим гомоном, не имеет ничего общего с этим раскаленным, знойно-синим сводом, где лишь несколько воздушных змеев реют лениво в вышине… Для своей новой нежной королевы подданные Созамма приготовили заранее паланкин с занавесками, и она опустилась, задыхаясь, на подушки, спрашивая себя, сумеет ли выжить в этом краю.

Дворец был белый и весь сверкал, точно вылепленный из сахара. У него имелись купола и башенки, но само здание было простой формы, благородных и красивых пропорций, почти без окон. Все устройство дворца устремлено к тому, чтобы в него не проникало жаркое солнце, внутри он представлял собой сложный геометрический лабиринт прохладных галерей, облицованных плитками цветного стекла и освещаемых лишь в узенькие щелки окошек, которые застеклены стеклами благородных цветов – гранатового, изумрудного, сапфирового, – бросавшими на пол свои яркие тени. Чем-то дворец напоминал улей, и под его серединным куполом, благодаря хитрым бойничкам и вертикальным щелкам, ткалась дивная, узорная сеть цветного света, менявшаяся по мере продвижения солнца на густом, ярком небе. Бодрость духа вернулась к Огнерозе, когда она прошла по этим темноватым галереям и прочим помещениям, просторным, тускло освещенным. Вообще-то, ледяницы любят яркий свет, холодный яркий свет, близкий к самому белому, тогда как темнота и замкнутое пространство их угнетают. Но расплавленный зной снаружи угнетал ее куда больше. К тому же во дворце множество вещей дарило отраду чувствам. Были освежающие фрукты на стеклянных блюдах, имевших удивительные оттенки, от жемчужных и переливающихся радугами до дымчато-янтарных, прозрачно-розовых и сине-фиолетовых. Были флейтисты, укромно сидевшие на стульчиках под бойницами на изломе лестниц и весь день бросавшие в воздух дворца свои задумчивые импровизации. Были чудесные белые кувшинчики из «опалового» стекла, с носиками в виде игриво оттопыренных губок, в этих кувшинчиках не переводился гранатовый сок, лимонад, а то и темно-красное вино. В собственном ее покое было круглое узорчатое мозаичное оконце – белая роза со всеми складчатыми лепестками на переливчато-синем фоне. В проеме перед тяжелыми дверями играл и мерцал занавес из крошечных стеклянных бусин всех цветов и оттенков. Свечное освещение было разнообразным: подсвечник из диковинного бронзового стекла, в виде дымовой трубы; широкая аметистовая чаша с водою, где плавали коротенькие свечи; целый канделябр в виде дерева со стеклянными сосульками. Здесь же ожидал ее ткацкий снаряд для гобеленов и корзины, полные пряжи всех любимых ее тонких оттенков.

В последующие долгие дни Огнероза узнала, что муж ее – трудолюбивый правитель, не любит сидеть на месте или развлекаться впустую. Созаммия – бедная страна, так он ей поведал. Пропитание жителей составляет морская рыба да овощи, которые выращивают на крошечных орошаемых участках в устье реки, где также устроена гавань. Не считая главного города и еще нескольких здесь же, на прибрежной полоске, в стране ничего и нет, кроме пустыни. Он ей принялся описывать дюны и редкие оазисы, песчаные бури и танцующие миражи – описывать с той страстью, с какой любовник говорит о возлюбленной. О, этот бескрайний простор нагого песка под солнцем, луною и звездами! Вкус фиников, вкус воды из глубоких подземных колодцев. Ослепительно-зыбкие миражи городов на горизонте; самый вид их и образ ему подсказали так много при устройстве городов настоящих и в стекольном его художестве. Огнероза попыталась представить то, что описывает ей Созамм, и не сумела. Отдаленное мерцание на горизонте в ее воображении связывалось невольно с ледниками и нетронутыми снежными полями, потерянными для нее навсегда. Созамм стал ей объяснять с великим воодушевлением (теперь они беседовали более раскованно, хоть и напоминали все еще двух неуверенных детей, а не мужчину и женщину, чьи тела сплетались в ночном споре) – объяснять глубокую, нерасторжимую связь пустыни и стекла, из коего изделия отправляют торговыми судами и караванами во все уголки знаемого мира. Ибо стекло, говорил ей принц-правитель, изготавливается из вещей, которые здешний край имеет в избытке: песок пустыни, известь и сода, вот три основные части; соду получают из морских водорослей, прилепившихся к береговым скалам. Но есть еще одна вещь, самая ценная, которая для изготовленья стекла необходима, – это древесина. Потому что из древесной золы получают поташ, который тоже следует добавлять в самое лучшее стекло. И топятся стеклоплавильные печи не чем иным, как дровами. Все прибрежные леса в Созаммии принадлежат лично правителю и охраняются особой лесной стражей. Стекло, согласно легенде, нашел самый первый принц-правитель Созамм, который вначале был всего лишь обычным странствующим купцом с караваном верблюдов; однажды он развел на берегу костер, а утром нашел в золе сверкающие полупрозрачные слитки. Следующий правитель Созамм нашел способ выдувать из расплавленного стекла бутылки и чаши. Ну а третий принц придумал, как делать со стеклом цветные затеи. В нашей стране, говорил принц Созамм своей супруге, принцы – стеклодувы, а стеклодувы – принцы, так что в королевской родословной не прерывается линия стекольных художников.