Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 51)

В продолжение всего дня принцесса не отходила от дерева. Посмотрите, сказала она Хьюму, на все это богатство и сочетание цветов и как свет сияет в сферах фруктов, в семенах граната, в лепестках цветов. Посмотрите на жучков в трещинках ствола, точно крошечные драгоценные камни, и на перья птичьего хвоста из стеклянного волокна. Что же за человек принц, который все это придумал и сделал?

– То не принц, а мастер принца! – отозвался Хьюм немного ревниво. – Принц находит лучшего ремесленника и платит ему за работу. Сам же в лучшем случае измыслит метафору, которую мастер осуществит.

– Но я же сама тку мои гобелены, – сказала принцесса. – Сама придумываю и сама делаю вещи. Возможно, что и принц все изготовил сам – и дворец, и улей, и дерево.

– Возможно. Но тогда этот принц обожает слишком уж затейливые метафоры.

– Будь вы женщиной, вы предпочли бы ожерелье из медвежьих зубов?.. – спросила ледяница. – Ну, скажите по чести.

– Человек и его подарки – не одно и то же, – ответил Хьюм. – Да и стекло отнюдь не лед…

– Что означают эти ваши слова?

Но Хьюм более ничего не сказал.

Спустя месяц или два начали съезжаться принцы. Было их пятеро, прибывших лично: князь Борис; полноватый хмурый принц, подаривший жемчуга; аккуратный принц, приславший одеяние из дивного шелка и сам облаченный в шелк; кудрявый принц в сапогах со шпорами, любивший шахматы; и принц Созамм, явившийся последним, так далек был его путь. Князь Борис, подумал король, весьма вышел собою – сильный, кряжистый как дуб, с золотистыми косами и золотистой бородой; его бледно-голубые глаза – как ледяные озерца, но у наружных краешков глаз – смеховые морщинки. Принц Созамм приехал верхом на черном как смоль скакуне стройного и нервного сложения, каждая жилка у коня так и играла. Принц пожелал сам поставить коня в конюшню и задать ему корма, хоть и был в сопровождении малой свиты (из таких же землистокожих людей с огромными карими глазами, что послы). Сам имел он прямые, сухие волосы черно-смоляного цвета, будто собственной лошади в масть, впереди у него была челка, сзади волосы доходили до плеч. Ростом был Созамм невелик, чуть пониже принцессы Огнерозы, но плечи и руки у него были сильные. Лицо же – узкое, кожа – темно-золотистая. Нос довольно изострый и с горбиною, брови черные прямые, глаза – более темные и глубоко посаженные, чем глаза его послов, – осенялись темными и длинными ресницами. Князь Борис держался браво, смеялся здоровым раскатистым смехом, тогда как принц Созамм имел осторожную кошачью повадку и отличался молчаливостью. По приезде Созамм сделал нужные поклоны, сказал положенные приветствия, ну а дальше отступил в тень, словно предпочитал быть зрителем, а не актером. При первой встрече с принцессой, взявши ручку Огнерозы в свою тонкую жилистую руку, он поднес ее к тонким сухим губам и промолвил лишь: «Очарован знакомством». – «Рада встрече», – прохладно отозвалась ледяница. Больше между ними не прошло ни слова.

Приезд принцев стал поводом для дипломатических встреч и различных верховых выездов и охот, в этих последних Огнероза не принимала участия, так как был самый разгар лета. По вечерам же устраивались пиры и музыкальные представления. Принц с островов привез с собой двух дев с фарфоровой кожей, которые выводили деревянными палочками изысканные, нежные мелодии на ксилофонах. У кудрявого принца припасен был менестрель с арфой; среди охотников князя Бориса нашлось двое мастеров играть на охотничьих рогах, от их двухголосных наигрышей кровь то быстрей бежала, то стынула в жилах. Принцесса сидела между князем Борисом и кудрявым принцем, слушая рассказы о долгих зимах, о северном сиянии, о морских айсбергах. Принц Созамм сделал знак одному из своих свитских, и тот принес нечто длинное, завернутое в алый шелк, что оказалось на поверку черной трубою с камышовым мундштуком. Свитский протянул трубу принцу, принц поднес ее к губам и выдул пару пробных нот, глубоких и громких, чтоб нащупать высоту тона. Потом, оглядев стол, Созамм объявил: «Эта моя пьеса основана на песнях козьих пастухов». И заиграл. Никто из собравшихся не слышал еще отроду такой музыки. Длинные, похожие на долгий зов фразы взмывали ввысь; чистые ноты нагоняли друг друга, трепетали в зыбком танце на воздушных струях, затем стихали, переходя в еле слышный шепот и растворяясь в пространстве. А в ответ им раздавался словно птичий крик: птица кружила и кружила в воздухе, качая голос на ветру, пока, устав, не улетела, и стало совсем тихо. Принцессе же представилось, будто точатся, тихо падают струи воды и мороз застигает их в половине падения или будто это водяной ручеек ищет, ищет и находит свое узкое, тесное русло между кряжами льда, под сумрачными сводами… Когда смолкла эта неведомая мелодия, все стали хвалить игру принца. Хьюм произнес:

– Никогда мне не доводилось слышать, чтоб такие длинные фразы выдувались в одно дыхание.

– У меня сильные легкие, – ответил принц, – легкие стеклодува.

– Значит, подарки – ваша собственная работа? – осведомилась принцесса Огнероза.

– Разумеется.

Принцесса сказала, что подарки очень красивы. Принц Созамм ей ответил так:

– Королевство мое небогато, хоть и лежит весьма широко, и я нахожу его прекрасным. Я не могу подарить вам драгоценных камней. Ибо страна моя большей частью пустыня, в изобилии у нас лишь песок. Но зато стеклодувное дело – одно из наших древних, исконных ремесел. Все наши принцы-правители – стеклодувы. Секреты этого мастерства передаются из поколения в поколение.

– Я не знала, что стекло делают из песка, – сказала принцесса. – Похоже оно на замерзшую воду.

– Стекло – это песок, расплавленный и отлитый вновь, – объяснил принц Созамм, не подымая глаз.

– Да, расплавленный в жаркой, пламенной печи! – вставил Хьюм, неожиданно для самого себя.

Принцесса вздрогнула, встрепенулась.

Принц поднял наконец свой взгляд, и темные его глаза встретились с голубыми глазами принцессы. Между ними стояли свечи, и в черных глазах принца Огнероза видела отраженное золотое пламя, а принц увидел это же пламя белым, отраженным в ее голубых очах. Огнероза хотела было отвести взгляд, но не могла. Принц молвил:

– Я сюда явился, чтобы просить вас стать моею женой. Чтобы мы отправились вместе в мою страну песчаных дюн, и зеленых морских волн, и извилистых берегов. Теперь я увидел вас, и теперь… – Он примолк.

Князь Борис сказал, что пустыни с их зноем изрядно однообразны; ему кажется, что принцесса скорей уж предпочтет горы, леса, ледяные ветра.

Принцесса снова тихо встрепенулась. Принц Созамм своей тонкой рукой сделал невольный пренебрежительный жест и уставился молча в свою тарелку, где среди крошеного льда лежали ломтики персиков в красном вине.

– Что ж, так тому и быть, – сказала принцесса. – Я отправлюсь с вами в пустыню и узнаю о стеклодувном деле…

Средь тихого ропота, вызванного этим внезапным отступлением от чинного распорядка, и невзирая на весь ужас и беспокойство, охватившее короля с королевой и Хьюма, эти двое продолжали сидеть, неотрывно глядя через стол – на пламя, отраженное друг у друга в глазах.

Как только стало ясно, что принцесса выбрала себе жениха, все любящие ее прекратили споры и была сыграна свадьба. Огнероза просила Хьюма поехать с ней на ее новую родину, но Хьюм ответил, что не может этого сделать. Знойный климат ему не по сердцу, объяснил он ей с легкой нотой раздражения, которое впервые за время знакомства с принцессой не сумел унять. Огнероза излучала сияние, и места не могла найти себе, и казалась особенно хрупкой от своей внезапной любви. Хьюм понимал, что принцесса не видит его вовсе; перед ее умственным взором – один лишь принц Созамм, чье темное, таинственное лицо заслоняет его, Хьюма, давно знакомое и понятное. Укрепляясь в недовольстве и раздражении, Хьюм прибавил, что не уверен, как сама принцесса сумеет там выжить. От любви люди меняются, ответила Огнероза смущенным, чуть слышным шепотом; человеческие существа умеют приспосабливаться, продолжала ледяница, если я пущу в ход весь мой ум, силу воли, я сумею там прожить, но, конечно же, я умру, если мне не суждено быть с человеком, которому принадлежит мое сердце. Он растопит тебя, от тебя останется лужица, молвил ей Хьюм, но молвил это молча, в мыслях; никогда она еще не была так красива, как в этом подвенечном платье, белом, точно снег, с кружевами в виде узоров инея, с голубым, словно толстый лед, поясом, и с лицом, изострившимся от желанья и счастья, в складках белой прозрачной вуали.

Первую неделю медового месяца молодые проводили в доме невесты, а уж после должны были отправиться в путь. Каждое утро, как они спускались из своей опочивальни к столу, все глаза устремлялись на них. Постельные девушки шептались о счастливых пятнах крови на простынях, а сами-то простыни, прибавляли они, так уж смяты, так потревожены! Королева высказала королю наблюдение, что молодые супруги никого не видят, кроме друг друга, и король подтвердил с некоторой грустью – похоже, это действительно так. Острые черты его дочери еще резче обозначились, глаза становились все ясней, голубее, и, как можно было понять, она спиною, затылком ощущала появление смуглокожего принца, еще до того, как войдет он в двери. Южный принц передвигался бесшумно, как кошка, говорил крайне мало и ни с кем во дворце не соприкасался, даже рукою, кроме своей жены. Кажется, он с трудом удерживается, чтобы не начать трогать свою жену на людях, отметил про себя Хьюм, наблюдая, как тонкие смуглые пальцы Созамма мгновенно пробегают по ее спине в тот же миг, как принц, отлучившийся всего-то на полчаса, вновь склоняется над ручкой принцессы с не столь уж необходимым приветственным поцелуем. Не укрылись от внимания Хьюма и еле внятные розовые метины на коже принцессы, напоминавшие ожоги или следы плети; были они внизу шеи, чуть видные из-под ворота, и на внутренней стороне рук выше запястий, прикрытые рукавом. Разговаривая с принцессой, Хьюм хотел спросить, не больно ли ей, и уже открыл было рот, но увидел, что она его не слушает, а смотрит через его плечо на дверь, откуда спустя миг появился принц Созамм собственной персоной. Что ж, если ей даже больно, подумал Хьюм, отлично зная принцессу, она, стало быть, счастлива.