Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 48)

Поблагодарив стражника умильно, Огнероза воротилась в свою жаркую комнату, где сбросила накидку и после коротких раздумий, взявши кованую кочергу, разбила спекшиеся красные угли в камине: у нее, правда, несколько закружилась голова от дыма и от ярких искр, когда она склонилась над угольями; но зато как отрадно, что жизнь из них сразу вышла, что они сперва потемнели, потом, спустя небольшое время, превратились в пепел, белый, точно снег. Потом сняла капот, и сбросила с постели все тяжелое гнездо одеял, и задернула занавесы на окошке (все равно его не открыть). И наконец улеглась в кровати на спину, чувствуя, как пот от всей этой работы, восхитительно прохладный, затекает в расщелинки ее кожи.

В другую ночь она исследовала все коридоры и чуланы, а потом настала еще одна ночь: она спустилась вниз в первые часы после полуночи и сняла с некоего крючка маленький ключик, открывавший малозначительную боковую дверь, что вела в огород. Огород, как и все остальное, был укрыт теперь глубоким снегом: самые высокие растения неуклюже топорщились из-под него, а растения пониже, кочковатые, так и скрылись в белые горбики, темные ветви ягодников казались ужасно хрупкими из-за одевавшей их кончики ледяной глазури. Стояла полная луна. Все под луною было черным, белым и серебристым. Принцесса кралась между грядками в домашних туфельках, а потом, повинуясь безотчетному порыву, наклонилась и сдернула туфельки. Ощущение снега на подошвах ног оказалось настоящим блаженством – обычные люди подобное испытывают, трогая ногою теплую подползающую морскую волну, или мелкий жаркий песок, или нагретый гладкий камень. Она побежала быстрее. Кровь ее загудела, запела. Ее бледные волосы в эту неподвижную ночь развевались от ветра ее собственного движения. Она бросилась в арку и, вынырнув, устремилась по длинной аллее – под темными, в ожерельях инея ветвями – легкой побежкой и вскоре очутилась на просторе, который летом был большим лугом. Она и сама не знала, почему сделала то, что она сделала в следующую минуту. Огнероза всегда была послушной девочкой, покорной правилам, но сейчас ее тело сотрясало неведомое ей электричество, радостное волнение от удивительного этого холода. Она сбросила шелковую накидку и кремовую байковую ночную рубаху и проворно улеглась вниз лицом – так ей виделось в грезах – всей нагою кожей на снег, будто на холодную белую простыню. Она ничуточки не утонула в этом снегу, так как он имел прочный наст. Во всем своем теле: в коленях, в бедрах, в круглом маленьком животе, в грудях с острыми сосцами, в нежной коже подмышек, – испытала она тот же – только еще более резкий и сладостный – ожог, который впервые познала, прикоснувшись щекой к замерзшему стеклу. От снега плоть Огнерозы не занемела, напротив, своими нежными певучими уколами снег ее пронял, пробудил к жизни. Когда она сочла, что спереди охладилась вполне, она перевернулась на спину и лежала теперь безмятежно в своем собственном нечетком оттиске, который впечатлился в эту снежную, никем доселе не тронутую поверхность. Она уставила глаза прямо над собою, на огромную луну с синевато-серыми тенями на бледно-золотистом диске, а в кромешной тьме за луною роились целые рассеянные поля, широко раскинувшиеся сонмы мерцающих, бегущих звездных колесниц, в полночный час белизной своей вторящих снегу, и впервые за всю свою жизнь ощутила себя счастливой. Значит, вот я какая, думала холодная принцесса, для удовольствия немного даже ерзая в снежной пыли, вот что надобно мне… И когда она наконец вдоволь взяла холода – жизненная сила так и струилась теперь из нее, – она вскочила на ноги и принялась танцевать странный, с подскоками, танец, вздымая к луне свои острые пальцы, размахивая длинной гривой серебристых волос, в которых посверкивали ледяные кристаллы. Она танцевала по кругу, подпрыгивая, выгибаясь в воздухе, а потом вдруг пошла колесом, в лад с небесными колесницами. Она чувствовала, как снова безжалостно проникает под кожу к ней холод. Она даже подумала, что, наверное, кое-кто решил бы – это больно. Для нее же в холоде было блаженство. Лишь к рассвету воротилась она во дворец и весь день прожила в тревожном, лихорадочном ожидании, чтоб скорее сгустилась тьма и опять можно было отправиться в снежные владения.

Ночь за ночью она выходила и танцевала на заснеженном лугу. Мороз не думал сменяться оттепелью, и она научилась брать с собой в тепло часть холодной силы и была теперь в дневных делах более сосредоточенна. В то же время она стала замечать, что в ее теле происходят какие-то изменения. Она стремительно худела – молочная полнота, происходившая от обильного питания в детстве, сменилась стройной, чуть угловатой, костистой красотой. Как-то ночью, танцуя, она обнаружила, что все ее тело одето как будто второю кожей – прозрачной, потрескивающей, испещренной прожилками – ледяной! От быстрых движений танца бежали по этой коже тончайшие трещинки, она разделялась на множество хрупких, почти отдельных пластинок, а потом, в малейшую минутку покоя, срасталась опять. Ощущение двойной кожи было новым, восхитительным. Даже ресницы ее склеил лед, так что смотрела она на мир словно сквозь ледяное оптическое стекло; а когда она встряхивала волосами, сразу слышался хрупкий, но дружный тоненький звон, ведь каждый ее волосок был обернут тончайшей морозной слюдой. Она резвилась и резвилась на белом лугу – под еле внятное, певучее подрагивание, разъятие, соударение льдинок, вся окутанная музыкальным этим шепотом. Теперь днями ей стало труднее бодрствовать, и ночная ледяная кожа повадилась сохраняться клочками то на загривке, то вокруг запястий, как прозрачный браслет. Во время уроков она норовила сесть поближе к окнам, и стоило ее учителю, Хьюму, отлучиться куда-нибудь, она тут же пыталась исподтишка отворить окошко, впустить холодный ветер. И вот однажды она сошла вниз на утренний урок, отряхивая еще чуть заиндевелыми пальцами ледяную слюду с ресниц, и увидела, что окно классной комнаты открыто настежь. Хьюм восседает за столом в куртке на меховой подстежке, а перед ним огромная книга.

– Сегодня, – промолвил Хьюм, – мы будем изучать историю вашего досточтимого предка, короля Беримана, который отправился завоевывать дальние страны, лежащие за горами на снежном севере, и воротился оттуда с девицей-ледяницей.

Огнероза, склонив свою белую голову набок, выслушала эти слова с полным вниманием. Потом, глядя на него немигающими, льдисто-голубыми глазами из-за чуть слюдянистых еще ресниц, осторожно спросила:

– Почему это надо нам изучать?

– Ответ очевиден, сударыня, – сказал Хьюм, подводя ее к открытому окну. – Извольте лишь приглядеться к снегу на лужайке и в розовом саду.

Внизу, легко оттиснутые, но отлично сохраненные морозом, виднелись следы изящных ног, и притом было ясно, где они просто бежали, где пустились вприпрыжку, а вот там закружились как вихрь, пустились в пляс.

Огнероза не покраснела, только стала еще белее своим белым лицом да заблестела второй кожей – так живителен был для нее студеный воздух.

– Вы следили за мной, господин учитель?

– Только лишь из окошка, – отвечал Хьюм, – хотел убедиться, что вы не причините себе вреда. Как видите, отпечаталась лишь одна пара ног – малых, изящных, босых. Последуй я за вами соглядатаем, от меня бы тоже остались следы.

– Да, – согласилась Огнероза, – это верно.

– Могу также заметить, что я наблюдаю за вашим высочеством с детства. И разумею, в чем ваше счастье и здоровье.

– Хорошо, расскажите про… ледяницу.

– Звали ее Фрор. Ее собственный отец отдал ее королю Бериману в залог вечного мира между ледяным народом и нашим. У нас в летописях Фрор описана так: «дева изумительно бледноволосая, тонкая костью». Еще говорит летописец, что король Бериман любил ее безумно, но она не отвечала взаимностью. Выказывала злой нрав, месяцами скрывалась в пещерах, бродила по речным берегам и не желала постичь язык нашего королевства. Рассказывают, что в самые долгие ночи она плясала при свете луны; кое-кто утверждал даже, что она была ведьма и околдовала короля. Раз увидели, как она танцевала под луною нагая, с тремя белыми кроликами, а кролики издавна у нас почитаются помощниками колдунов… И тогда ее заточили в подвал под дворцом. Там она родила сына, которого у нее забрали и отдали отцу, королю Бериману. И священники наши хотели сжечь ледяную женщину, дабы, говорит летописец, «растаяло ее упорство и наказана была ее черствость», но король не позволил…

Но в один прекрасный день явились к вратам королевского замка трое северных воинов с секирами, на белых конях и сказали, что желают «забрать северную женщину, чтоб дышать ей своим воздухом». Никто не знал, как они оказались сюда призваны. Священники говорили, будто это она сама из каменной темницы призвала их своим колдовством. Что ж, как знать… Но одно было ясно, что может случиться война, если король ее не уступит обратно. И тогда ее вывели из темницы, и «закутали в плащ, скрыть ее худобу и увядание», и сказали ей, что вольна ехать с сородичами. Летописец говорит, что она не пожелала увидеть на прощание ни короля, ни крошку-сына, «осталась все тою же холодной и бесчувственной, каковой и прибыла в наш предел», «уселась на коня забедры одному из северных послов, и они повернули и уехали все вместе».