Антоний Оссендовский – Перуново урочище (страница 25)
Он был прав: как Финский залив — тусклый и мелкий, — он забывался сразу и легко…
Но когда произнесли его слова: «человек без биографии», Елена Львовна вздрогнула и насторожилась.
Все события с поразительной отчетливостью промелькнули перед ней.
Она медленно встала и подошла к молодому прокурору, рассказывающему что-то небольшому кружку гостей.
— Он жил на счет своих любовниц. Они тратились на него безрассудно. И кого-кого только не прибрал к рукам этот тип! В конце концов, он так обнаглел, что решился на явное преступление. Он задушил пожилую купчиху, питавшую к нему нежные чувства, так как знал, что в этот день при ней была весьма крупная сумма. Его арестовали и при допросе он заявил: «Зовут меня Роман Евгеньевич Арпов — „человек без биографии“. Теперь, впрочем, начнут писать мою биографию…»
Порочный, жестокий тип! Он задушил свою жертву в то время, когда, стоя на коленях перед ней, говорил нежные слова и целовал ее. Он сам показал это на допросе…
Елена Львовна вспомнила, что и перед ней он стоял на коленях и целовал ее ноги и руки. Неприятный холодок забрался ей в грудь.
— Ужас в том, — продолжал прокурор, — что везде и всегда среди здорового общества живут и заражают его преступники. Они повсюду с нами: в гостиных, в церкви, в театре, на улице… Они пробираются в наши семьи, и никто не огражден от них!
Елена Львовна, побледневшая и приниженная, отошла от рассказчика.
Ее догнал муж и, заботливо усадив, пожал ей руку и сказал:
— Не волнуйся, — бывают худшие преступления. Поделом развратнице! Ведь, в конце концов, только развратница и грубая, чувственная женщина под внешностью светского человека не почувствует ничтожества и порочности!
Елена Львовна вся съежилась и втянула голову в плечи.
Словно пощечина горела теперь на ее лице и выжигала клеймо позора. Самого жгучего позора, когда знает о нем только сам опозоренный.
БАРХАТНАЯ МАСКА
Живет на земле непонятое горе,
Дрожат невыплаканные слезы…
— Здесь живет княжна Туровская? — спросил управляющий загородного сада Арнольдов у отворившей ему дверь горничной.
— Здесь, пожалуйте! Как доложить?
— Скажите: директор Арнольдов.
Войдя в небольшую светло-розовую гостиную, Арнольдов опытным взглядом окинул комнату. Небогатая, но стильная мебель, несколько очень хороших эскизов известных художников, прекрасное пианино и необычайная чистота показались странными старому театральному агенту, и он с непривычным любопытством ожидал появления хозяйки.
Вскоре послышались шаги и шуршание шелка. Высокая фигура молодой женщины в скромном черном платье появилась в дверях. Арнольдов поднялся и невольно, ниже чем обыкновенно, наклонился, целуя протянутую ему руку.
— Директор Арнольдов, княжна! — рекомендовался он. — Театральное бюро Суховой известило меня о вашем желании выступить на летней сцене на амплуа лирической певицы. Мой театр «Эльдорадо» к вашим услугам. Разрешите послушать вас?..
— С удовольствием, — ответила звучным голосом княжна. — Присядьте, господин Арнольдов.
Непринужденным движением руки она указала ему на стул и подошла к пианино.
Пока княжна перелистывала ноты, Арнольдов с видом знатока разглядывал стоящую перед ним женщину.
Его быстрые чувственные глазки скользнули по высокой, величественной фигуре княжны и остановились на ее великолепной, царственно-гордой голове, увенчанной, как короной, просто свернутой светло-русой косой.
— Королева! — шепнул Арнольдов, и плотоядная улыбка тотчас же зазмеилась на его подвижном актерском лице.
«Такая и без голоса, если умна будет, карьеру сделает!» — думал он, вынимая сигару и осторожно откусывая кончик.
Княжна взяла несколько аккордов, и вслед за ними полились задушевные слова русской песни:
Металлический голос, дрожа скорбью и рыдая, выводил слова простой песни, полной тоски, безграничной, как Россия, и грусти, живущей в темных избах, в полях и лесах, где незримо, молча скорбит свободное, куда-то рвущееся сердце народа, влившего в свои песни беспредельное горе или неудержное, отчаянное веселье.
Когда замерли последние ноты, Арнольдов, непритворно восхищенный, бросился к княжне и, целуя ее руки, говорил:
— Королева! Королева! Да вы настоящая певица… оперная! Какая школа! Что за техника!
— Да, — грустно улыбнувшись, ответила княжна, — я училась у лучших французских и итальянских учителей. Работала у Гранье в Париже, а потом пела в Милане.
— О, моя прелесть! — воскликнул директор, но тотчас же осекся.
На него глядели холодные серые глаза, а в них было столько презрения и гадливости к нему, директору «Эльдорадо», что он даже потупился.
«Холодна, — подумал Арнольдов, — очень холодна. Если так взглянет — всех гостей разгонит».
И он уже с тревогой взглянул в лицо певицы.
Но теперь в ее глазах он прочел лишь деловитую холодность и почувствовал, что для этой женщины не нужно ни защиты, ни обычного притворства. Одним ударом своих гордых, серых глаз она может остановить даже убийцу.
— Вы меня слышали, господин Арнольдов, а потому скажите, могу ли я рассчитывать на ангажемент? — спросила княжна.
— Сейчас же, сию минуту! — заторопился Арнольдов, вытаскивая из кармана сюртука контрактные бланки. — На первое время я назначу вам, княжна, 800 рублей в месяц…
— Благодарю вас! — сказала певица, и глаза ее блеснули радостью. — Но я должна поставить два условия…
— Какие? — оглянулся на нее директор, начавший уже заполнять бланк.
— Я, как вам известно, женщина из общества, — сказала певица, — а потому я не буду выходить в зал и кабинеты и петь буду всегда в маске.
Арнольдов подскочил на стуле.
— Как же возможно не выходить в зал и не принимать приглашений в кабинет?! — бормотал он.
— Таковы мои условия! — не допускающим возражений голосом сказала княжна. — Не бойтесь, однако! Я уверена, что публика будет ходить слушать меня. За это говорят мой голос и мой репертуар. Кроме того — певица в маске… Ха-ха-ха! — засмеялась она сухим, недобрым смехом. — Ведь это ново!..
— Все это так… но, однако… — бормотал Арнольдов, соображая, сколько можно скинуть с назначенной платы. — Княжна, я не могу при этих условиях дать вам более пятисот…
Княжна Туровская задумалась, потом подняла на Арнольдова свои холодные глаза и скользнула по его лицу тяжелым, презрительным взглядом.
— Согласна, — сказала она, — согласна, потому что мне и дочери нечего есть!
— Как, — переспросил директор, — нечего есть! Вам и дочери? А обстановка… а картины?..
— Я не могу лишить свою дочь всего того, к чему она привыкла в доме своего отца.
— Простите, княжна, — спросил Арнольдов, становясь вдруг серьезным. — Мне говорили, что вы замужем за очень известным лицом.
— Да! Но я развелась с мужем и живу самостоятельно, не завися ни от кого, — ответила княжна. — Поэтому я ношу свою девичью фамилию, а вас очень прошу хранить мою тайну. Я для публики и для всех — «Бархатная маска»…
Когда антрепренер ушел и княжна Туровская осталась одна, она начала быстро ходить по гостиной, сжимая в руке выданный ей аванс и чувствуя, как что-то гадливое и оскорбительное заползло к ней в душу.
— Княжна Туровская в кафе-шантане! — произнесла она вслух и вдруг, схватившись за голову, застонала.
Но княжна смолкла, так как в комнату вошла маленькая девочка и капризным голоском спросила:
— Мамочка, а сегодня мы поедем покупать конфеты?
Княжна вздрогнула и, проведя рукой по сухим глазам, ответила:
— Поедем, Ниночка! Только я раньше к дедушке съезжу.
— На могилку к дедушке? — переспросила девочка.
— Да, на могилку. Хочу цветов посадить немного. Я скоро вернусь, Ниночка, а ты здесь пока с Аннушкой поиграй.
Быстро одевшись, княжна вышла из дому.
Тихо на кладбище. В знойном, неподвижном воздухе дремлют высокие тополя и липы и бросают тень на кусты сирени и бузины, окружающие молчаливые памятники и усыпальницы.