Антоний Оссендовский – Перуново урочище (страница 27)
— поет металлическим голосом «Бархатная маска» и еле заметным движением склоняется перед публикой.
Гордая и равнодушная, смотрит она сквозь прорези маски на толпу и слышит восторженные крики. Аплодируют все — публика, официанты, артисты, сам Арнольдов, оркестр.
— Бис! бис! — стоить вопль в зале.
— бросает певица еще раз в толпу последнюю фразу «Гадания» и, холодно блеснув глазами, уходит.
В зале ожидание. Вот сейчас выйдет таинственная певица. Выйдет без маски. Ее легко узнать по величественной фигуре, по гордой голове и надменным губам.
Но певица не появляется. Лакеи отказываются передать ей приглашение от желающих чествовать дебютантку ужином в кабинете.
— Не такая-с она, как все! — объясняют они. — Барыня, настоящая барыня! Никто ее без маски не видал…
Любопытство растет. Быстро родятся и сменяются догадки и подозрения.
— Бархатная маска! Бархатная маска!
Она — злоба дня. О ней говорят все; пишут в газетах. Все стремятся ее увидеть…
— Борис Александрович! — кричит помощник режиссера, поймав Арнольдова за кулисами. — Вот тут карточка для «Бархатной маски». Этот господин непременно хочет видеться с новой артисткой!
— Черт вас возьми! — закричал директор. — Ведь сказано, что этого нельзя! Таковы условия! Певица ни в зал, ни в кабинеты не выходит.
— Да я-то знаю, — оправдывался помощник режиссера, — а вот господин настаивает. Посмотрите хоть карточку, — кто такой. Может быть, примет его «Бархатная маска».
Арнольдов взглянул на карточку и задумался.
— Может быть, и примет. Человек полезный… — пробормотал директор и постучался в уборную певицы.
— Войдите! — раздался голос.
Открыв дверь, Арнольдов увидел, что певица уже одета и перед зеркалом накидывала на голову капор, скрывающий лицо, спрятанное под маской.
— Королева! — просительным голосом начал директор.
— Вот тут один господин хочет видеться с вами. Полезен он и вам, и нам… Может быть, примете?
Она выпрямилась, и глаза ее вдруг сделались прозрачными и беспощадными.
— Уже… начинается?!. — спросила она презрительным тоном.
— Да я бы не посмел, если бы этот господин не сказал, что вы его примете непременно… — путался в словах Арнольдов, протягивая ей визитную карточку.
«Бархатная маска» взяла карточку и прочла:
«Я сомневался, вы ли это, но, когда я подсказал вам „Гадание“, — я уверен, что знаю вас. Если возможно, то примите меня».
На оборотной стороне карточки стояло:
«Сергей Анатольевич Рощин».
Певица вскрикнула и схватилась за грудь.
— Пусть этот господин подожмет меня у выхода. Я сейчас буду! — произнесла певица, делая над собой усилие, чтобы успокоиться.
И, когда ушел Арнольдов, она начала быстро стирать с лица остатки грима и мыть руки, как бы боясь осквернить ими что-то очень чистое и дорогое.
— Княжна… виноват… графиня! Я не ошибся — узнал вас! — говорил’ взволнованным голосом Рощин, вглядываясь с острым любопытством в глаза и лицо певицы.
— Да, Сергей Анатольевич, узнали, хотя прошло уже восемь лет со дня нашей разлуки! — произнесла она, усаживаясь в пролетку.
— Разрешите мне проводить вас! Я хочу отомстить вам, графиня, за прошлое, доказав вам, что я был прав…
— Называйте меня по-прежнему княжной… Я развелась с мужем…
Рощин вздрогнул и еще пристальнее начал всматриваться в ее лицо и глаза, говоря сдавленным голосом:
— Вы помните, как обещали вы мне иллюзию… многого… многого? Я же хотел знать наверно, что ждет меня впереди… Вы тогда испугались обязательств и ушли от меня…
— Вы были ригористом… — шепнула княжна.
— Я таким был и таким же остался! — воскликнул он. — Мой ригоризм выработан моей жизнью… Я тогда предсказал вам, что вы разменяетесь на мелочи, забудете гордость человеческую, будете жить в омуте сильных ощущений и острых переживаний, граничащих с падением.
— Помню! — вырвалось у нее. — Я помнила об этом всю жизнь и не разменялась, не пала ни разу…
— А теперь?! — спросил он и разразился злобным смехом. — Вы смеетесь надо мной! Княжна Туровская поет перед пьяной, распущенной публикой «Эльдорадо»!..
Он с силой сжал свои руки так, что пальцы хрустнули.
— Прихоти и капризы толкают вас в пропасть, — угрюмо взглянув на нее, сказал Рощин.
— Это не прихоть, Сергей Анатольевич! — шепнула княжна. — Мне нечего есть…
У него занялось дыхание и кровь ударила в голову.
— Нечего есть?! Вам? Вы были так богаты… — бросал он короткие, тревожные вопросы.
— Была… — ответила упавшим голосом певица. — А теперь… пою в «Эльдорадо»…
Рощин молчал, охваченный вихрем воспоминаний и впечатлений, отравленный горечью ее голоса.
— Вы меня осудите за это, — зябко передернув плечами, сказала она, — я знаю! Для вас непонятен этот путь. «Есть другие способы заработка!» — скажете вы. О! я знаю… Но они не для меня. Я ничего не умею. Умею только петь… и вот… пою.
Он весь съежился и чувствовал, как по его обнаженным нервам больно бьют ее простые, жутко-понятные слова. Рощин долго не мог оправиться и молчал.
— Молчите?! — засмеялась она злым, колючим смехом. — Молчите? Мне, быть может, придется еще и продаваться скоро! Да! Да! Продаваться… Или вы думаете, что мне лучше умереть, чем унижаться до подмостков «Эльдорадо»?!
В голосе ее зазвучал вызов.
Рощин взглянул в ее серые, давно забытые глаза, и из них глянули на него презрение и холодная ненависть.
Он остановил извозчика, сошел с пролетки и, поднимая шляпу, сказал:
— Да, вам лучше умереть!
Через минуту он скрылся за углом большого дома…
Княжна Туровская знает, что делает.
Она разделась. Написала несколько писем: среди них одно к графу, другое к Рощину.
Лицо княжны бледно, но спокойно. Глаза холодно мерцают под суровыми, грозными бровями.
Открыла шкатулку и вынула револьвер.