Антонина Циль – Встречная-поперечная (страница 5)
Маша, увлеченная разглядыванием дома, выросшего в конце дорожки, удивленно ахнула. Сто пятьдесят рублей! Зачем так много? Даже если вычесть на жалование слугам, все равно в избытке!
Да и не решила пока Маша, останется ли.
Но женщины уже входили в дом с парадного крыльца, пройдя вдоль выбежавших навстречу горничных с метелками и нескольких деревенских баб, видимо, приглашенными для масштабной уборки.
До ушей заросший бородой мужичок поволок в дом Машины чемоданы.
Там, где Маша родилась, такие дома назывались манорами. От ворот вокруг цветника, некогда роскошного, а теперь неухоженного, к нему вела укатанная аллея.
Кухня и людские покои традиционно располагались в правом флигеле, а парадные комнаты – в центральном, «большом» доме.
Слева от холла разместились уютная гостиная в английском стиле, библиотека и буфет. На втором этаже «большого» Маша осмотрела четыре спальни и будуар. Верхний же этаж левого, гостевого флигеля, по словам тети, был закрыт еще при жизни супругов Осининых.
Ветхости в особняке не наблюдалось, хотя дух нежилой присутствовал. Мебель была прикрыта чехлами, пахло влагой от тряпок уборщиков.
– На нужды поместья средства идут из другого фонда, – пояснила Маргарита Романовна тем же деловитым сухим тоном. – Вот вроде и все пока. Нам пора возвращаться.
– А я, пожалуй, останусь уже, – храбро решилась Маша. – Отпуску у меня немного, всего две недели. Начну знакомиться прямо сегодня.
В глазах тети промелькнуло странное выражение.
– Однако из слуг с вами остаться никто не захочет, – возразила она.
– Так и не надо. Я привыкла сама о себе заботиться.
– Как пожелаете, дорогая. Все необходимое вы найдете наверху и в кухне, в шкафах и кладовках, – выразительно помолчав, сказала Маргарита Романовна. – Аким Фалантьевич прикупил снеди в деревне и положил в холодильный шкаф. Утром я пришлю к вам Марфушу.
Маша улыбнулась и кивнула. Она уже предвкушала, как будет осматривать огромный дом, представляя его своим, но разумом понимая, что здесь ей не место. А сердцем же… на сердце было разное.
Маша догадывалась, почему среди слуг Маргариты Романовны не нашлось желающих провести ночь в доме Осининых. В особняке давно и основательно поселилось Поперечье.
Деревенские знали: хорошее место недолго пустым стоит. Нет хозяев – лес рано или поздно к рукам приберет. И не каждый после того с подселенцами договориться сможет. Маша сможет… наверное.
После Реформы и освобождения крестьян многие поместья разорились, а то и были брошены. Там, где человек не живет, дом быстро ветшает и осыпается. Ближе к югу нечисть тогда особенно расплодилась.
Потребовались годы, чтобы вдольские князья с ведунами и ведуньями навели на пустующих землях порядок. Отец Маши, помнится, и сорок лет спустя по срочным вызовам в ночь срывался. В одной такой экспедиции и погиб в наводнении, селян спасая.
Марья Петровна обошла дом и нашла как несколько явных признаков присутствия нечисти – остатки гнезда куковицы, следы луговика на потолке кладовой над коробами с зерном, склад домовика (сухари, сушеные яблоки и орехи), так и неявных – запах ила и свежескошенной травы на задней террасе, побеги цветущего кремень-чая под крыльцом.
Поперечье испокон веков тянулось к человеческому жилью, впитывало людские эманации подобные тем, что пока хранил дом: эмоции, остатки снов, воспоминаний и мыслей.
Но еще год-два, и от них не останется и следа. Тогда Поперечье уйдет, и хорошо, если вместо домовых, игошек и паучьих теневиц не поселится в пустом, ветшающем особняке нечто пострашнее.
Маше пришлось признать: покамест не она хозяйка в доме Осининых. Ничего, подвинуться не беда – беда, если Марию не примут. Тогда плакали две недели отпуску на свежем, сладком воздухе Приречья.
Впрочем, ночь все покажет, по местам расставит.
Маша ходила по дому и больше не удивлялась, почему Поперечье так просто облюбовало Осининский манор. Дом болел. Он скрипел и жаловался на нездоровье и дурные сны. Он был рад любому вниманию и привечал даже нечисть. И еще… в нем жили странные сквозняки. И обычные случались, от щелей в осевших окнах, но были и другие: ни с того ни с сего, ледяной водой по ногам и лицу…
Нет, не мертвый дух скончавшихся в нем людей рождал тревогу – что-то иное.
Маша пообещала себе, что в ближайшие дни побывает на могиле Осининой. Однако она была уверенна, что Татьяна Варфоломеевна упокоилась с миром и всеми полагающимися ритуалами. Что до Романа Александровича, следов его жизни в особняке Маша так и не отыскала. Словно бы и не жил он тут никогда.
Дом жаждал тепла и внимания. Затаив дыхание, следил он за передвижениями… нет, не хозяйки – гостьи. И это несказанно смущало Машу, бередило ее тайные желания: остаться, хозяйской рукой навести порядок, изгнать то мертвое и печальное, что поселилось в маноре.
Кухня поражала своими размерами и количеством невиданной утвари. Очевидно, Осинины были большими поклонниками вкусной еды.
– «Штерн и сыновья», – с удивлением и уважением прочитала Маша на огромном агрегате для взбивания, нарезки и вымешивания. – Германского производства машина. Ого!
Ей к такому даже страшно было подходить, а хозяева дома, надо же, из Германии технику выписывали. На чем же она работала?
Заинтересовавшись источником энергии для кухонной машины, Маша обнаружила подключенный к агрегату толстый электрический провод, а в углу – рычажок общего переключателя. Значит, где-то имелась и электрическая машина.
Маша щелкнула выключателем, лампа над кухонным столом вспыхнула и медленно погасла. Однако сам факт наличия электричества в доме весьма бодрил.
С утра следовало поговорить с управляющим. Раз имеется электрическая машина, значит, удобств получить можно и поболе. Вот и котел в каморке за кухней отыскался. Это сколько же времени Маша сэкономила бы, воспользовавшись электрическим нагревом воды в ванной! А теперь придется с ведрами побегать.
В холодильном шкафу Мария нашла творог, сметану, мед и чесночную колбасу. Она приготовила любимое с детства лакомство: выложила ровным слоем творог и густую сметану поверх, а по сметане полила гречишным медом, нарисовав смешную рожицу.
Кусок колбасы, даром что к сладкому вроде как не подходил, умялся с творогом в пару укусов. Чай Маша выпила на террасе свой, привезенный из Новгорода, английский с апельсиновой цедрой.
Запах яблок из сада примешивался к аромату чая. Где-то ухал сыч.
Маша сидела в плетеном кресле на открытой террасе с видом на мертвый пруд. «Вот она я. Сижу, чаи попиваю, соловья слушаю, планы строю, жду лесных гостей».
Сытая и сонная Марья Петровна поднялась наверх.
Спальню она выбрала поближе к лестнице – мало ли что. Окна проверила и закрыла. Дверь внизу тоже не поленилась – спустилась и подергала.
Однако против Поперечья любые основательные меры предосторожности были как солома против огня – лишь привлекут внимание. Нечисти только дай поглумиться над пугливым, осторожным человеком. Но не на ту напали.
Маша могла бы начитать заговоры, запечатать окна и двери тайным словом – просто чтобы выспаться после хлопотного дня. Однако с Поперечьем так дела не велись. Явился – представься, кто таков, обозначь свое право в чужом доме ночевать. И желательно с церемониями не затягивай, Поперечье ждать не любит.
– И ведь Маргарита Романовна должна была это знать, – пробормотала Маша, лежа в кровати на выбитой и поздним солнцем прогретой пуховой перине под овечьим одеялом. – И про законы Поперечья, и что абы кого нечисть в стоялый дом не пустит. Или не знала?
В Березовке, где Маша жила с мамой до переезда, каждый ребенок ведал, как поладить с лесным народом. Здесь даже вдольские князья имеются. А местные дворяне всю жизнь подле леса прожили – и ни сном ни духом?
Что это? Проверка? Чего хочет тетушка: чтобы Маша убралась отсюда побыстрее или чтоб осталась? Три года прожить – и дом ее будет. И земли ее, пусть и немного их осталось после Реформы. И сад.
С приятной мыслью о яблоневом саде Марья Петровна сладко задремала.
Кикиморы, по мнению Маши, точно были поумнее своих мелких водных сородичей. Увы, и подличать они умели гораздо изобретательнее.
Потому услышав шлепки влажных лап у двери спальни, Маша тут же проснулась и сосредоточилась. И гости болотные замерли, чувствами своими определив, что она не спит, но назад не повернули – зашлепали губами, словно зачмокали. Будь на месте Марьи Петровны обычная девушка, как пить дать всех святых помянула бы!
Маша же нахмурилась (говорить с поперечными следовало строго, сразу обозначив свои права на пребывание в доме), правильно набрала воздуху и напрягла горло. Забулькала болотными словесами:
– Вы, малое божье племя, попутали что, видать? Зачем явились посреди ночи? Спать не даете.
В рядах кикимор возник небольшой переполох. Кажется, болотницы обрадовались, что человечья гостья сможет с ними объясниться. Вот и хорошо. Говорить точно лучше, чем воевать.
Маша тоже заволновалась. С непривычки произношение у нее было так себе – сказывалось долгое отсутствие нормальной практики. Когда она последний раз с болотным людом разговаривала? Да в поездке за город с барышнями с Высших курсов – год, почитай, назад. А еще преподаватель, называется!
Маша так и сидела в кровати, приподнявшись на подушках. Смотрела в окно, к двери не поворачивалась.