Антонина Штир – Ловушка для защитника миров (страница 2)

Нет, мачеха не обижала меня, но требовала много. Мои дни были расписаны поминутно: я училась, следила за порядком в доме и ходила на танцы (для гибкости и пластичности, говорила она). Отца я видела редко — он работал допоздна, а в редкие выходные отсыпался. Мир сжался до многочисленных обязанностей и редких минут отдыха.

Проходили дни и годы, я росла и однажды увидела в зеркале уже не девочку, а девушку восемнадцати лет от роду. Украдкой я разглядывала своё лицо в надежде понять, насколько красива. Вроде бы ничего особенного: длинные волосы, рыжеватыми завитками падающие на плечи, зеленоватые глаза, щёки, легко краснеющие к месту и не к месту. Ну хоть губы не подкачали: красиво очерченные, пухлые, соблазнительные.

Бабушка говорила, я похожа на маму, но я смотрела на фото и не видела сходства. Она была в сто, нет, в тысячу раз красивее, чем я. Хотелось думать, что, даже умирая, она оставалась привлекательной, но я этого не помнила.

Зато я помнила мамин запах: она пахла апельсиновым гелем для душа. Терпкий и сладкий аромат олицетворял для меня любовь и счастье. В год её смерти он сменился на запах лекарств и лежалого тела — мама умирала долго и трудно.

Говорили, что моё рождение подорвало мамино здоровье, и смерть была лишь вопросом времени. Поначалу я даже считала себя виноватой в её смерти, и, возможно, продолжала бы так думать ещё долго, если бы не бабушка.

После маминых похорон бабуля жила вместе с нами в городской квартире, чтобы поддержать нас с отцом в это трудное время. Она старалась отвлечь меня от грустных мыслей, но я замкнулась в себе, словно заледенела.

Однажды она сказала, внимательно глядя мне в глаза:

— Ты совсем перестала играть, Миечка. Ты скучаешь по маме, правда?

Я зашмыгала носом, готовясь заплакать, в первый раз за всё время.

Бабушка обняла меня, крепко прижала к себе.

— Поплачь, Миечка, поплачь. Тебе, наверное, очень больно сейчас.

— Ба-бу-ля-а-а! — всхлипывая, говорила я. — Мама… Она ушла из-за меня? Потому что я родилась, да?

Бабушка отстранилась от меня и нахмурилась:

— Ты что такое говоришь, дочка? Твоя мама любила тебя больше всего на свете. Она была счастлива каждую секунду жизни рядом с тобой. Ты ни в чём не виновата, просто иногда люди болеют и умирают. Но мама будет ждать тебя на небесах.

Я не всё тогда поняла в её словах, но чувство вины ушло, уступив место печали.

Тринадцать лет прошли тихо и мирно, я почти привыкла жить без матери. И всё же в мой восемнадцатый день рождения мне было немного грустно, что мама не увидит меня взрослую, не узнает, какой я стала. Я рассказала бы ей, что поступила учиться на повара-кондитера, люблю печь торты и пироги и живу просто отлично.

День рождения получился просто замечательным. Я получила в подарок золотые серьги от мачехи и новый мобильник от отца.

Вечером, сидя за накрытым в мою честь столом, я тихо радовалась. Мы пригласили бабушку и устроили маленький семейный праздник на четверых. В центре стола возвышался мой любимый медовый торт, из ноутбука играла тихая скрипичная мелодия, а за окном лил осенний дождь, в полном соответствии с октябрьской погодой.

Тогда я ещё не знала, что это наш последний совместный ужин. Месяц спустя бабушка умерла от инфаркта, тихо и быстро. Ноябрь прошёл как в тумане — мое сердце лишилось ещё одного кусочка. Днём я держалась изо всех сил, стараясь улыбаться, а ночью плакала в подушку.

Чтобы меньше тосковать по бабушке, я с головой погрузилась в учёбу, наверное, это меня и спасло. Перед праздниками начались зачёты, я много готовила и вечером, укладываясь спать, мгновенно засыпала от усталости. Праздничного настроения не было, отмечать ничего не хотелось. К тому же за неделю до тридцать первого декабря папу направили в командировку, а мачеха по такому случаю уехала к своей тётке.

И вот накануне Нового года я успешно сдала все зачёты, и в моей жизни наступило некоторое затишье. Вечером, тридцатого декабря, я лежала в своей постели, смотрела в потолок, и вдруг меня потянуло в бабушкин дом. Отец собирался продать его, но не успел, мы только раздали некоторые вещи соседям.

Повинуясь внезапному порыву, наутро я купила билет до Кузькино и в полдень переступила порог столь памятного мне дома.

Я совсем не боялась ночевать одна. В призраков я не верила, а знакомые с детства стены успокаивали и согревали сердце.

Дом встретил меня тишиной и холодом — газификация до Кузькино так и не дошла. Было странно возвращаться в бабушкин дом без неё, как странно и отмечать Новый год одной. Но одинокой себя я почему-то не чувствовала.

Засучив рукава, я принялась за работу, и вскоре в печке трещало весёлое пламя, полы сияли чистотой, а из кухни доносились запахи жареного мяса и отварной картошки.

Осталось лишь развесить в зале гирлянды, и всё будет готово к празднику. Обычно бабушка ставила еще и живую ёлку, но сегодня я решила обойтись без неё.

Удовлетворенная результатами своих трудов, я легла на диван и сладко уснула. А когда проснулась, был уже поздний вечер.

Погода за окном испортилась: поднялся ветер, он завывал в печной трубе и стонал, словно живой. Я включила телевизор — он у бабушки был стареньким, ещё ламповым, и долго крутила комнатную антенну, но, увы, сигнал был слишком слабым.

Ну ничего, решила я, просто посижу в тишине.

До Нового года оставалось три часа, я накрыла стол, зажгла гирлянды. В доме сразу стало уютно и празднично.

Зазвонил мобильник — это папа хотел поздравить меня с наступающим. Поговорив с ним, я наложила себе картошки с мясом, но нормально поесть в тот вечер мне так и не удалось.

За окном ветер всё ещё рвал и метал, и вдруг мне показалось, что меня кто-то зовёт. Как в детстве, когда я бегала к Дикому лесу.

— Мия! Мия! — звал голос.

Я слышала и боялась пошевелиться. Казалось, стоит мне сдвинуться с места, как я побегу на звук, пока не обнаружу его источник.

Но голос не прекращал звать меня, он проникал сквозь стены и окна, звучал в вое ветра за окном и треске огня в печи. Миии-я-аа! Сюда-а!

Почему-то я знала: сюда — значит в Дикий лес.

Я заткнула уши, но голос звучал внутри, ощущался в ударах моего сердца, в ритме моего дыхания. Страшный, ужасающий и восхитительный голос.

Да, таким же восхитительным он был в детстве, когда я лежала на холме, поверяя Дикому лесу свои печали. И, как в детстве, меня снова тянуло прочь из дома, и было трудно сопротивляться.

Нет, сегодня я не выйду, ни за что не выйду. Пусть Дикий лес ищет другую дурочку.

Я легла на диван, завернулась с головой в одеяло — так я буду в безопасности. Если только высуну руку, то не смогу удержаться и сбегу.

Часы на стене отстукивали секунды. Сколько я уже лежу — пять минут, час или вечность? Голос продолжал звать меня, завывая на разные лады:

— Мии-я-аа! Миии-я-аа!

Вскоре под одеялом стало душно, но я терпела. Голос становился всё тише, тише и вдруг умолк.

Я осторожно выглянула из шерстяного укрытия. Неужели всё?

И тут, как по сигналу, стукнула входная дверь, хотя я точно помнила, что закрыла её на крючок изнутри, и принялась ходить взад-вперёд, словно кто-то невидимый со всей силы ею хлопал.

Я вскочила с дивана, подбежала к двери, попыталась поймать её, но тщетно. В сени ворвался ветер, взъерошил мои волосы, напустил морозный дух в дом.

— Что тебе нужно? — в отчаянии вскричала я. — Ты хочешь, чтобы я пошла в Дикий лес? Ладно, я пойду, только перестань.

Как только я произнесла эти слова, дверь с силой захлопнулась и все затихло. Только голос продолжал выкрикивать моё имя.

Часы на стене пробили одиннадцать — остался час до Нового года. Значит, выбора нет — мне всё-таки придется проверить страшные слухи. В последние годы, говорят, люди перестали пропадать, может, ничего и не случится.

Пятнадцать минут ушло на сборы: я кинула в рюкзак электрический фонарик, верёвку — так, на всякий случай, и спички. Надела джинсы с начесом и толстовку, шею обмотала шарфом. Шапка, шуба и рукавицы довершили наряд.

На улице я поняла, что не дойду пешком — снегу намело столько, что ноги просто проваливались в него по колено. Пошарив в сарае, нашла свои старые лыжи — деревянные, с облупившейся зелёной краской и верёвочными креплениями — наследие советских времён. Сапоги никак не хотели влезать в крепления, я кое-как впихнула ноги, затянула ремни потуже. Всё, теперь готова.

До леса я долетела мигом — по свежему снегу лыжи скользили, как по льду. Ветер подгонял меня в спину, а у подножия холма стих, словно не хотел мне мешать.

На вершине устало опустилась на снег, взглянула на тёмную громаду деревьев. Может, ещё не поздно передумать? Сейчас развернусь и съеду вниз, а голос пусть зовёт сколько влезет. Уйду ночевать к соседям, и всё.

— Слышишь, я просто уйду, и ничего ты мне не сделаешь!

Наверное, зря я так сказала. Тут же снова налетел ветер, толкнул меня в спину и понёс прямо в лес. Я ехала, влекомая неведомой силой, и могла лишь тормозить палками, чтобы хоть чуть снизить скорость.

— Ты что делаешь, ненормальный? — заорала я в пустоту, но не получила ответа.

Мелькали деревья, сверкал под ногами снег, лыжная палка потерялась по дороге, а лыжи всё не останавливались. Поворот, ещё поворот — а за ним метрах в пяти стена, словно из хрусталя, подсвеченного разноцветными огнями. И лыжи летели прямо на неё.