Антонина Крейн – Призрачные рощи (страница 57)

– Не смог что?

– Не смог жить, как прежде. Делать вид, что ничего не случилось. Мне всего было мало. Если однажды ты попробовал на вкус правду о себе, то уже никогда не смиришься с подделкой, ведь компромисс с собой – это просто проигрыш. Поэтому я все равно ушел. Там, когда все было плохо, я молился, как ребенок – только дайте мне вернуться, и, клянусь, я больше не заикнусь о Междумирье… И поэтому, кажется, унни не хотела мне помогать. Только смеялась, глядя на то, как я скупаю и краду дверные ручки по всей планете, надеясь с их помощью открыть Святилище. Она знала, что это лживое обещание. Что я не потяну такую цену слова.

Принц замолчал. Я всмотрелась в его лицо еще внимательнее. Кажется, там, в глубине глаз, поблескивали теневые блики – мои бывшие друзья.

– Унни… – Я сглотнула. – Значит, в путешествии вы научились колдовать?

– Пришлось. Кстати, со мной унни говорит вашим голосом.

Я скрыла смущение за новым вопросом:

– И в итоге унни помогла вам. Это случилось, когда вы перестали бояться?

– Нет. Это случилось, когда я набрался смелости признать правду о себе.

– Правду о том, что в Междумирье вы живее, чем вне его?

Он помолчал, потом улыбнулся:

– Я бы не смог сформулировать это лучше, Тинави.

В зрачках принца бешено плясали искорки энергии унни, и во мне навстречу им поднималась темная, безнадежная волна.

И вдруг я отчетливо поняла, что знаю, о чем говорит Лиссай – об этом счастье, об этой непреодолимой тяге, что бесконечно зовет тебя куда-то за горизонт.

О всполохе в искре, из-за которого тебе так часто снятся янтарные рощи на закате и качели в забытом саду, а сердце вновь и вновь обливается горяченным оранжевым светом. И душа сжимается от неясной, безысходной тоски по чему-то, чего даже, кажется, не существует: по какому-то миру, которого нет, или по какому-то состоянию – давно забытому или, напротив, еще не случившемуся с тобой.

Во мне тоже всегда жила эта зыбкая безбрежная тоска, из-за которой все одновременно теряет и обретает смысл. Слишком похожая на любовь, чтобы хранить ее в тишине, слишком неуловимая, чтобы говорить о ней вслух. Тоска, по сравнению с которой вся жизнь, все ее достижения, провалы, мечты кажутся незначительными, слишком плотными и материальными, чтобы воспринимать их серьезно.

Тоска, за секрет которой ты заплатишь любую цену, не торгуясь…

Я ругалась на беспечность, с которой принц огласил свое желание пройти в другой мир, не понимая, что вся его легкомысленность была только ширмой. Только попыткой уговорить себя, что это так… Игра, глупость, экскурсия, понарошку, не страшно. А вовсе не шаг навстречу своему истинному «я»: такому желанному и такому пугающему – потому что однозначно не вписывается в привычный мир.

Я смотрела на Лиса, и Лис смотрел на меня. И было что-то настолько горькое и свободное в его лице, что у меня перехватило дыхание.

Четыре года. Целых четыре года, Лис. Ведь ты совсем другой человек теперь.

Но я знала, что принц не жалеет ни об одном дне. Что вернись он назад во времени – ушел бы снова. И снова.

И снова.

И снова.

– Я знал, что вы поймете, – тихо сказал Лиссай.

Мне почему-то стало больно от этих слов. Больно – и одновременно свободно, будто в душе открыли дверцу – запертую, заклинившую годы назад. И от этого – яростно.

Ведь я сама ее заперла.

Мне так жаль. Я понимаю тебя. Я бы тоже ушла, сто из ста раз – я бы тоже ушла. Возможно, часть меня и сейчас хочет этого. Но мне все же так жаль…

Я всхлипнула и смахнула слезу.

Лиссай посмотрел на то, какими мурашками покрылись мои локти, и протянул мне свою иномирную кофту. Потом крепко сжал мои руки – то ли утешая, то ли пытаясь убедиться, что мы – настоящие. Не привидения. Не мечты. Не миражи. Кожа у Лиса была тонкой и теплой и будто бы слегка светилась в темноте. Я смотрела на узор из веснушек, казавшийся то ли созвездием, то ли пергаментом с предсказанием.

Лиссай вдруг грустно рассмеялся, и я удивленно подняла голову.

– Простите. Просто, кажется, наша история повторяется: я возвращаюсь издалека, вы плачете, а потом… – Лис, припоминая, посмотрел мне за спину, на дверную ручку, символ опасности, и утрированно округлил глаза. Я всхлипнула, а потом подыграла и прижала палец к губам. Лиссай наклонился и невесомо, нежно поцеловал меня в висок. Своебразная дань традиции.

Мы улыбнулись друг другу.

На одну сотую, нет – на одну тысячную отлегло…

– Хорошо, что вы снова дома, – упрямо шепнула я.

– Дома, – эхом отозвался Лиссай, крутя в пальцах пижамную пуговицу, которая висела у него на груди вместо оберега. Другая рука принца так и сжимала мою, не отпуская. Наши взгляды вновь встретились.

И долго дождь шумел за окном.

22. Безлунный театр

Весь мир – театр, но сценария не дали; ни режиссерам, ни актерам.

Зато зрителям – гнилых томатов – от души.

В ночь бокки-с-фонарями не стоит тревожить холмы, каким бы чудаком не от мира сего ты ни был.

Я осталась у Лиссая до утра.

Когда солнце дотронулось до неба, окрасив его нежно-розовыми тонами и подсветив снизу полупрозрачные перышки-облака, а за приоткрытым окном послышались шорохи островных зверьков и рассветные напевы птиц, я бесшумно надела свою мягкую замшевую обувь, стянула растрепавшиеся волосы в низкий хвост и проверила драконьи скорлупки в боковом кармане сумки.

Принц молча стоял у окна, со странным выражением лица глядя на то, как постепенно светает. На его щеке отпечатались циферблаты сразу нескольких часов – на запястье Ищущего они были надеты друг за другом, подряд, и каждая пара показывала время одного из иных миров. Часы тикали вразнобой, и всю ночь это тиканье, похожее на шепот песка из забытых легенд, отдавалось по всей комнате и будто где-то внутри меня.

Я так и не узнала, что именно случилось с ним за эти годы.

– Я расскажу однажды. Но вряд ли скоро, – шепнул Лиссай под покровом ночи.

А сейчас он обернулся ко мне. И снова, уже в утреннем свете, я отметила, что взгляд у него стал совсем новый: да, все тот же изумрудный перелив, но настолько цепкий даже в мгновения спокойствия, что что-то внутри сжималось и одновременно вытягивалось по струнке. «Теперь он похож на будущего короля», – невольно подумалось мне, хотя я знала, что Лиссай далеко не первый в очереди на престол.

– Интересно, мои багровые очки еще где-то здесь? – вслух прикинул принц.

– Всего неделя прошла, Лис. Должны быть тут.

– Неделя… Я все еще не верю. – Он нашел их в прикроватной тумбочке.

– Удачно, что Двор давно не ждет от вас логики и привык к тому, что вы можете сутками не показываться в основном здании, – протянула я, мысленно добавив: «Ибо придумываете великолепные планы»…

Лиссай поежился, одернул тогу и с сожалением покосился на худи и джинсы, небрежно сброшенные на пол.

– Кажется, это будет чертовски длинный день, полный попыток выдать себя за себя прежнего. Нужно не забыть вернуть постоянное заикание… Теперь я спотыкаюсь в словах гораздо реже. – Лис задумался. – Странно снова быть принцем. Я вот так ходил, да? – Он скривил губы, задрал подбородок и ссутулился.

Это должно было быть смешно, но было печально.

– Я все еще не верю, – тихо повторил Лиссай и прочесал пятерней отросшие рыжие волосы ото лба к затылку. – Думал: проснусь, и я снова там.

– Но вы здесь. Утром это продолжает быть хорошей новостью?

– Лучшей. – Он улыбнулся: – Лучшей новостью на свете.

Уже когда мы оба стояли у порога, принц, взявшись за дверную ручку, помедлил:

– Я надеюсь, что смогу быстро адаптироваться к происходящему здесь. И потом нам надо будет поговорить.

Нечто странное чувствовалось в его интонации, и я замерла, как зверек, одной ногой ступивший в капкан.

Он положил свою тонкую, но тяжелую руку мне на плечо и, заглянув в глаза, неожиданно перешел на «ты»:

– Я хочу, чтобы ты не боялась, хорошо?

– Не боялась чего?

– Ничего не боялась, Тинави.

И этот чужой и одновременно ставший таким созвучным мне принц, дождавшись, пока я кивну, все-таки открыл дверь в старую аркаду. Ворох зеленых листьев, детей урагана, метнулся к нам под ноги и зашуршал.

Было так рано, что даже дворцовые садовники еще не спешили выйти в зеленые лабиринты острова-кургана.

Я одна тихонько брела вдоль пруда у восточной аркады. Легкий туман, не успевший развеяться с ночи, медленно плыл над кромкой воды. По ту сторону развалины храма Белого Огня будто горели в лучах рассветного солнца.