Антонина Крейн – Академия Буря (страница 48)
Хейли Хани как-то сразу поняла – это конец. Действительно конец.
Но она все же обернулась. Последнее, что Хейли увидела в своей жизни, – это два ввалившихся потусторонних глаза.
Последнее, что сделала, – постаралась оттолкнуть убийцу.
23. Не. Случилось. Ничего. Страшного
Ментальная магия позволяет внушить другим людям некие образы. В зависимости от личной силы колдуна эти образы могут продержаться в голове клиента от пары минут до года, после чего незаметно растворятся. Маги-менталисты не умеют читать чужие мысли.
– А у тебя здесь уютно!
Тисса, облокотившись о высокий подоконник, попивала кофе из дымящейся глиняной чашки. За темным окном было царство листвы под кодовым именем «друд». Хлестовски жил в доме на дереве – в крохотной Риторической Роще.
– Очень даже уютно, – вскинула брови Винтервилль, оглядываясь на птенца.
Стэн ничего не ответил. Он сидел на кухонном столе в жестяной коробке из-под печенья, укутанный ворохом рваных салфеток: будто король в белоснежной мантии из меха. Суровый, непреклонный, уже утомленный престолом.
Янтарные глаза Хлестовски то и дело заболачивались дремой. Он клевал носом – в прямом смысле слова, – роняя розовый клювик вперед и тотчас суматошно выпрямляясь с писком.
Всю ночь Тисса с ним говорила.
Всю ночь.
Стэн не выспался. Стэн страдал. И сострадал тоже – а потому терпел.
Винтервилльский театр одного актера начался еще по дороге в избушку как очередная просьба о прощении. Затем эта просьба как-то органично вылилась в рассказ Тиссы о своей жизни. Не столь фактологический, сколь эмоциональный.
И хотя Стэн не считал себя знатоком человеческой психологии, он понял – этой пигалице надо высказаться. Очень надо. Поэтому он честно слушал ее, подбадривая бодрым писком, а в какой-то момент запищал пронзительно, от ужаса, когда понял, чья Тисса дочь.
Неясно было: то ли Тис не знала, что Стэн-птенец сохранил свой разум, то ли вельможно проигнорировала этот факт, но инкогнито свое она раскрыла.
Услышав о Его Высокопреосвященстве – это откровение венчало ночь, как корона, – Стэн затрепыхался в коробочке с натуральным желанием – разбить башку о жестяную стенку.
Но Тисса не поняла всей глубины душевных страданий совенка. Решив, что он голоден, она с готовностью пошла на поиски пропитания. Недалеко: всего-то вышла на крылечко, ловко вскарабкалась по шишкастой ветке друда и затаилась в ожидании гусеницы, сверчка или Какие-Там-Деликатесы-Дарит-Древо.
Мир был безмятежен и тих. Роща – таинственна и лохмата. Близился рассвет: тугая тьма острова набиралась света – солнца не было, с такими-то тучами, – но горькие краски стали медленно выцветать. Тиссе показалось, что роща будто плесневеет – сообразно тому, как темные стволы друдов насыщались серебристо-белыми оттенками. Тиссе нравился этот эффект. Пару минут она наслаждалась покоем и непривычно сладким одиночеством. Потом, решив сменить тактику, азартно заковырялась в коре наманикюренными пальчиками.
Со своей трепещущей добычей близняшка вернулась в дом. Ошпарила заговоренным кипятком бордовых гусениц и осторожно выложила их на блюдце перед Стэном.
– Угощайся! – сказала Тисса. Окно за ее спиной окончательно просветлело. Утро пришло.
– Пип, – воспротивился Хлестовски, глядя на неаппетитных обваренных гусениц.
– В свежих мог быть яд, а так – нейтрализован.
– Пи-и-и-ип.
– Ешь, кому сказала!
Крохотное сердечко совенка екнуло, и, в ужасе косясь на адептку, он все-таки проглотил первую гусеницу.
Тисса тотчас умилилась с характерным «о-о-о-о!».
– А знаешь, мастер Хлестовски, – улыбнулась Винтервилль, макая печенюшку в кофе. – Должна признать, что даже по столичным меркам ты весьма очарователен. Во всяком случае, в виде совы. Хотя, судя по интерьеру… – она огляделась, – …набору книг и настольным играм – как человек ты тоже очень даже. Жаль, что я не ходила к тебе на предмет. Возьмешь меня в ученицы, когда… м-м-м… выздоровеешь?
Стэн польщенно кудахтнул и важно кивнул. Они позавтракали, чинно сидя друг напротив друга: Тис на лавке, Стэн на столе. В принципе, бордовые трупики оказались не так уж дурны.
Близняшка собралась уходить.
– Хочу погулять. Потом в Бурю. Взять тебя с собой? – спросила она.
Стэн выразил некоторое сомнение на этот счет. После небольшой серии игры в «угадайку» Тисса поняла: Хлестовски хочет остаться дома.
– Тогда я приду покормить тебя днем, – решила она. – Ты ведь сам не можешь?
Стэн согласился: он не мог. Он скатился до стадии очень молодого птенца, даже ходить пока особо не получалось. И долго держать голову. В основном ему хотелось спать. И чтобы чесали.
Тисса выскользнула за дверь, ловко спустилась по веревочной лесенке. Ее ботинки тотчас намокли в высокой росистой траве. После бессонной ночи Тисса, любительница неги и долгого отдыха, чувствовала какое-то лихорадочное возбуждение.
Так странно. Кажется, забота о цыпленке… в смысле совенке, – это как раз то, что ей сейчас нужно.
Винтервилль вспомнила, как в детстве, в школе, им с одноклассниками выдавали яйцо на неделю с требованием за ним ухаживать, как за живым. Яйцо Тиссы тогда разбилось в первый же день, но Фрэнсис великодушно предложил поменяться. Так она дошла до конца испытания, получив пятерку.
Фрэнс. Надо с ним помириться.
Может, она не совсем права, когда пытается его контролировать. Неужели он не понимает, что она просто хочет как лучше? Видимо, разумнее сделать шаг в сторону – и не давить догматикой. И, наверное, нужно научиться разделять свою недостижимую «проповедную мечту», обиду на отца – и брата… Постараться не винить Фрэнсиса за то, что ему дано то, что не дано ей.
Решено: Тисса сходит сейчас в деревню, купит свежей выпечки Фрэнсису и Ладиславе и попросит у обоих прощения. Точно. Да здравствуют совята-антидепрессанты!
Но план провалился. Тисса была уже почти в Топкой Луговине, когда со стороны академии донесся звон колоколов. Не такой, каким приветствуют новый день. А такой, каким бьют тревогу.
Там, в Большом Фонтанном Дворе, нашли Хейли Хани.
Тело обнаружила астрологиня – молодая госпожа Фрея Галли.
Та, с которой гулял Хьюго-артефактор, и чьи умопомрачительные внешние данные шли в комплекте с поистине девичьим нравом. И некоей – легчайшей, а все ж – недальновидностью.
Фрея вышла на пробежку – надо же как-то поддерживать форму – и наткнулась на труп в половине шестого утра. Сначала она завизжала, пронзительно. Но это не возымело желаемого эффекта: мало ли какая банши беснуется в лесу? Академия продолжала спать.
Тогда Фрея сменила направление бега: с горизонтали – в вертикаль, очень хорошеньким ураганом пронесшись по сто одной винтовой лестнице (ух, квадрицепсы; ягодицы – ух!). Ворвавшись в звонницу, госпожа Галли провыла Заклятие Буревестника – и колокола, беснуясь, обрывая цепи, обдали остров таким смятенным боем, какого на Этерне не слышали много лет.
Так почему же «недальновидность»?..
Потому что адепты и преподаватели, подорванные тревогой, подлетели в кроватях одновременно. Но к студентам Фонтанный Двор был ближе.
Шума не миновать.
Под оглушающий звон, от которого академия тряслась, грозясь развалиться, Ладислава выбежала из спальни. На щеке у нее красовался отпечаток книжного корешка.
Найт заколотила в дверь напротив:
– Тревога, Фрэнсис! Подъем!
– Не жди меня. Беги.
Найт заколебалась. Потом рванула прочь.
В конце коридора ее чуть не сшибло резко открывшейся дверью.
– Доктор Морган?.. Что вы тут делаете?! – обалдела Лади, глядя на всклокоченного профессора.
Тот не удостоил ее ответом, молча рванув по лестнице вперед, да так лихо – перепрыгивая три ступени. Во двор они вылетели одновременно.
Там горела рассветно-пижамная, контрастная паника. Первые ряды адептов пятились, невнятно мыча от ужаса, галерка давила на них: «Что там, что?!» Тяжелый туман, вьющийся кольцами, будто предвечный змей, знак бесконечности, изо всех сил скрывал детали. Но даже его сострадательной белизны, мягких рук последнего наблюдателя не хватало, чтоб спрятать все.
Вслед за Морганом, рассекшим толпу, как ростра – море, Ладислава выбилась вперед. И остолбенела, за неимением шапки стянув с головы ночной колпак…
Морган раскинул руки по сторонам. Из его пальцев вырвались туманные ленты – будто жандармские – и кругом обвели площадку. «НЕ ПЕРЕСЕКАЙ ЧЕРТУ» – зависли в воздухе черно-желтые буквы.
– А Фрэнсис так и не вышел из спальни. Не удивился тревоге, – тихо сказала Найт куда-то в лопатки Гарвуса. Ей очень надо было этим поделиться. Не то чтобы новость, вообще не радость, но… Некоторые вещи надо говорить вслух – иначе они просто выжгут душу.
Гарвус обернулся. Во взгляде его было многое, но сплошь непечатное.
С противоположной стороны двора примчались – почти наперегонки – Берти с веслом от лодки и госпожа Клыккер верхом на лошади. Из-под арки вывернула Элайяна в мантии, наброшенной, видимо, прямо на пеньюар.
Увидев, что творится, леди-ректор судорожно вздохнула. Потом прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Волны страха, шквалы вопросов, гребни плача и косохлест возмущений – адептово море бурлило в Буре.