Антон Водолей – Жатва (страница 4)
Но внутри он ощущал странную ясность.
Он не был уничтожен этим фарсом. Он наблюдал. Каждое слово. Каждый жест. Каждое отсутствие реакции. Он видел, как работает машина зла – без крика, без истерики.
И он думал:
Через два дня после приговора его вновь подняли утром. Без слов надели наручники, вывели во двор и загрузили в новый автозак. Теперь – в тюрьму этапного типа, куда свозили всех приговорённых. Здание старое, закопчённое, окна – заварены, над входом – облупленная табличка:
Это было место без названия. Про него не писали в отчётах, о нём никто не знал. Туда не приходили письма.
Он попал в четвёртую камеру второго блока на 10 человек. Вентиляции почти не было. Койки – двухъярусные, с ржавыми пружинами. Кто-то кашлял. Кто-то спал, не просыпаясь. Никто не спрашивал, за что.
Люди в этой камере были сломаны разной скоростью, но одинаково глубоко.
Здесь не было времени.
Свет включался и выключался вразнобой. Еду приносили нерегулярно – иногда дважды в день, иногда один раз. Книга – запрещена. Разговоры – редкость.
Однажды один из заключённых сказал:
– Если ты забудешь, кто ты – ты останешься здесь навсегда.
По ночам он не спал. Слушал, как скребётся крыса. Как кто-то бормочет сквозь сон. Иногда – как кто-то беззвучно плачет.
С другой – внутри что-то крепло. Что-то непричастное ко всему этому.В себе он ощущал двойственность. С одной стороны – он страдал, мерз, терял себя.
Глава 4. Судьбоносное решение
Зал заседаний был расположен в здании бывшего штаба Временного правительства, в центре столицы.
За огромным столом из тёмного дерева собрались представители всех ключевых структур: Министерства информации, Управления внутреннего порядка, Военной прокуратуры, Департамента идеологии, и, конечно, службы безопасности.
Председательствовал – генерал Талис Верегин, человек с ледяными глазами и безупречным галстуком.
– Господа, – начал он, не поднимая глаз от папки, – через двадцать семь дней страна будет отмечать годовщину Победы. Мы обязаны дать народу направление эмоций. Праздник не должен быть просто фейерверком. Он должен стать утверждением верности и ненависти.
В зале раздались лёгкие смешки. Кто-то сделал пометку в блокноте.
Он продолжил:
– Прежде всего, мы предлагаем включить в торжественные мероприятия церемонию публичного прощения и осуждения.
– Простите? – переспросил один из чиновников из Минкульта.
– Прощение – символическое. А осуждение – реальное. Мы говорим о публичном выводе осуждённых за государственную измену, в местах торжеств, с пояснительными табличками, короткими биографиями, и последующим публичным актом покаяния.
– В смысле – они будут каяться?
– Не обязательно. Достаточно, чтобы они стояли. Остальное сделают документы и дикторы.
Кто-то добавил:
– А если они откажутся?
– Значит, мы прочитаем их признания, которые уже подписаны. Народ должен видеть падших, чтобы чувствовать себя поднятым.
Папки передали по столу. Среди них – дело № П-9/24. Фамилия: Мертан Даниэль.
– Этот интересный. Не сотрудничал в открытую, но признался. Внутренне – интеллигент, но сломался. Типичный пример.
– Где он сейчас?
– Этапирован в колонию №12.
Никто не говорил о справедливости. Никто не сомневался в виновности. Для них все это – часть сценария. Народ – зритель. Система – режиссёр. Осуждённые – реквизит.
Один из членов комитета, старый чиновник с медалями, подвёл итог:
– Народ помнит боль. Но чтобы не гнить в ней – нужно дать ей форму. Мы дадим им врагов, которых можно простить, и тем самым утвердим власть в роли милосердного отца.
После обсуждения формата публичного "покаяния" слово взял представитель военной прокуратуры – полковник Хест Ворин, лысый, с папкой в кожаном переплёте. Он откашлялся и зачитал с выражением:
– Согласно секретной директиве № 42-Б/особ, утверждённой на уровне Совета национальной консолидации, в отношении осуждённых по статье 11-Г «государственная измена в условиях чрезвычайного положения» вводится дифференцированная мера финального воздействия.
Он открыл первую страницу и прочёл, монотонно, но отчётливо:
В зале наступила тишина. Только звук шуршащей бумаги, когда один из членов комитета листал список фамилий.
– Мертан? – спросил кто-то.
– Третья категория, – кивнул полковник. – Пятнадцать лет.
– Он попадёт в центральную группу показательных.
– Да, – подтвердил генерал Верегин. – Он – идеальный образец. Умный, сломанный, признался. Народ должен видеть, что даже такие – падают.
– Всё это будет рассекречено только в ночь перед праздником, – напомнил генерал. До этого момента – даже осуждённые не должны знать. Они думают, что идут на этап, что будут жить. И это правильно. Страх и надежда должны сосуществовать до конца.
– Что насчёт протеста международников?
– Пусть смотрят фейерверки, – усмехнулся кто-то.
– Мы проведём праздник так, что никто не услышит ни крика, ни выстрела. Только музыку.
После утверждения протокола классификации приговорённых и подписания итогового решения Комитета, генерал Талис Верегин жестом подозвал представителя оперативного департамента.
– Передайте по каналам – операция "Тишина" запускается немедленно.
Тот кивнул и достал список.
Генерал продолжил:
– До полуночи сегодня каждая администрация исправительных учреждений, где содержатся приговорённые по статье 11-Г, должна получить запечатанный пакет. Он маркируется как «особая государственная корреспонденция». Внутри – индивидуальный список заключённых с краткой инструкцией. Запрещено вскрытие, просмотр, передача содержания кому-либо до установленного момента.
– Установленный момент? – уточнил кто-то из присутствующих.
– 6:00 утраза за день празднования. По сигналу. Только тогда начальники колоний откроют конверты и получат сведения о дальнейшей судьбе подопечных. Ни заключённые, ни охрана не должны знать об этом заранее.
– А если утечка? – хрипло спросил прокурор.
– Не будет. Пакеты доставляются через военных курьеров, под личную ответственность офицеров связи. В случае попытки вскрытия – самоуничтожение содержимого. Приказы даны. Контроль – на всех уровнях.
Полковник Ворин добавил: