Антон Водолей – Жатва (страница 2)
Молчание. Мир замер.
И тогда, с благословения Совета, ритуал начался. В Кристалл Жизни поместили душу – древним способом, описанным в забытых главах Книги Огня. Имя не называлось. Никто не знал, кем станет Рождённый. Ни Сайя. Ни Клавен. Ни сам Судья.
Один из миллионов.
Случайный младенец.
Мир ничего не знал.
И это было – справедливо.
Глава 2. Арест и допрос
Прошло несколько месяцев после окончания войны и никто уже не вспоминал, почему она началась. Говорили просто:
Утро было тихим. Люди шли на рынок, закрыв лица платками. Газеты не читали – смотрели по заголовкам. На углу снова висело новое распоряжение Комитета Восстановления.
Его зовут Даниэль Кора, возраст: 35 лет. Жил один. Тихий, без друзей. До войны – преподаватель в колледже. После – архивист в оккупационной администрации. Не по идеологии – по необходимости.
Его семья – жена и дочь – выехали до блокады в соседнюю страну. Писали первое время. Потом – тишина.
Он жил в однокомнатной квартире на третьем этаже. У него был чайник, два стула и пыльная скрипка. Каждый вечер он играл – не громко. Себе.
В тот день он ставил чай. Чайник запел, когда постучали. Сначала – вежливо, потом – резко.
Он открыл.
– Даниэль Кора?
– Да.
– Вы арестованы по статье 9-В. Сотрудничество с временной администрацией. Имеются свидетельства. Вы будете доставлены для разбирательства.
Он не сопротивлялся. Только тихо спросил:
– Кто?
Офицер не ответил. Но по глазам – знал, что "свидетель" был сосед.
Внизу его уже ждали. Два человека в форме, третья – женщина с планшетом.
– Уточнение: жильё принадлежит вам?
– Да.
– Передано под временный надзор.
Она расписалась.
Процедура заняла восемь минут.
Когда дверь захлопнулась за Даниэлем, чайник всё ещё кипел. Окно оставалось открытым, ветер раскачивал занавеску, ка на столе лежало письмо, которое он не решился отправить.
"Элин. Всё стало тише. Может быть, скоро – можно будет вернуться?"
Но ответа не будет. Ни ей. Ни ему.
Даниэля посадили в одиночную камеру 3 метра на 3.Серо-зелёные стены. Свет – круглосуточно. Иногда – гасили, чтобы лишить ощущения времени.
Первую неделю его не трогали. Он ждал допроса, ждал вопросов, но никто не приходил. Только еда – два раза в сутки. Холодная. Без слов.
Через 10 дней его вызвали.
Никаких обвинений.
Он молчал. Говорил, что не знает, но ему не верили.
Вернувшись, он не мог заснуть: камера стала казаться живой. Он начал считать трещины на полу, сшибать ногтями ржавчину. Иногда он говорил сам с собой.
Время исчезло. Только боль осталась.
Через месяц начались прикосновения к телу: тонкие иглы под ногти, замораживание рук, выдержка в стоячей камере по 12 часов.
– "Ты лгал. Ты всё знал. Ты им помогал."
– "Признай – и будет легче."
Он начал сомневаться в своей вине. Иногда ему казалось, что он действительно что-то сделал или – мог сделать, но не сделал. Что отказался быть героем – и это уже преступление.
Через два месяца его перевели в общую. Там был "коллега" – казалось, обычный заключённый. Тот говорил с ним, строил доверие. А потом – на допросе – читал вслух всё, что Даниэль ему говорил ночью.
Предательство настоящее или подстроенное – неважно. Он больше никому не верил.
Они морили его бессонницей. Давали пить странную воду – от которой мутнело зрение и он слышал голоса.
Иногда – под видом освобождения – выводили в другой блок, показывали "жизнь на свободе", а потом снова бросали в камеру.
Реальность рвалась. Он больше не спрашивал, за что его держат. Он перестал ждать. Он забыл лица офицеров. Он перестал мечтать о письмах от дочери. Он даже не играл в уме на скрипке – звук ушёл из его памяти.
Но однажды, ночью, в полной тишине, он вдруг вспомнил дыхание жены, когда она засыпала на его плече. И он заплакал. Беззвучно, потому что чувствовал. А это значило – он ещё жив.
Когда его вновь вызвали на допрос, он ничего не отрицал. Он не признавал вины – но и не защищался. Его лицо было как выжженный лист.
Офицер сказал:
– Мы почти закончили. Осталось одно. Просто подпиши, что ты – предатель.И тебя отправят в трудовую зону.
– Я не предал.
– Ты ведь уже не знаешь, что это значит.
После отказа подписать признание, допросы прекратились – на виду.
Но ночью за ним пришли другие люди. Без формы. Без слов. В мешке на голове его куда-то вели – долго, с пересадками, вниз по узким лестницам, мимо вентиляторов и гулких пустых коридоров.
Его держали в подвале, о котором не знал даже тюремный персонал: без номера. без доступа, без документов. "Секретный объект П-9", как позже шептал охранник, у которого тряслись руки.
Комната – бетонная, с одной лампой и сливом в полу. Туалета не было. Кровати – нет. Кольцо в стене и короткая цепь – 1.5 метра.
Каждое утро в 6:00 он слышал шаги. Затем – ведро воды. Потом – вода с солью, удушение мокрой тканью, удары по одной и той же точке на спине.
Не ради информации – ради слома.
Даниэль больше не числился в реестре заключённых. На бумагах значилось: