Антон Свет – Минуты нашей тишины (страница 2)

Дима – это гром с топором, запах смолы и снега. Когда он заходит, в дом врывается улица. Он – большой и шумный, но его руки, когда он изредка проводит по моей спине, делают приятно. Он чешет именно там, где нужно, у самого основания хвоста. Это вопрос доверия. Я ему доверяю. Он приносит дрова, и они пахнут лесом, холодом и чем-то умершим, но не страшным. Это не как та мышь, которую я поймал на чердаке на прошлой неделе. Потому я его уважаю. Он – добытчик.

Еще у них есть ритуал – свистящий Чайник.

Женя посылает мистеру мысленные сигналы. Я это вижу по напряжению в её теле, по тому, как её пальцы сжимают край пледа. Она думает, что я сплю, а я вижу , как она мысленно просит хозяина сдвинуть чайник. Это смешно. Люди так не умеют общаться. Они не такие развитые, как мы – коты!

Если чайник кипит, значит Дима должен его снять. Порядок вещей незыблем. Я – хранитель этого порядка. Я наблюдаю, как пар бьет в крышку, выбиваясь наружу, и думаю, что это дух воды злится, что его держат в железной темнице. Правда Дима всегда отпускает его в конце концов на волю, снимая с печки на уже посеревшую чугунную подставку, которую я для них нашел на чердаке.

А потом приходит время Музыки. Старая деревянная коробка с круглыми черными блюдцами. Когда Дима ставит иглу, раздается тот самый треск – звук времени, звук царапин на этих черных кругляшах из пыльных цветных конвертов. И тогда Женя затихает, а я слышу не музыку, а вибрации. Они проходят по полу, по ножкам кресла, входят в меня и настраивают мои внутренние струны на один, общий с этим домом, лад.

Они говорят, что сегодня повесят на кедр блестяшки с чердака. Я бывал на том чердаке. Там пахнет пылью, прошлым и мышами. Не люблю я их. Вечно носятся по углам, не дают мне сосредоточенно осмыслять мою жизнь.

Люди собрались вынести чай на улицу, к дереву. Они будут сидеть на холодных санках, смеяться, их дыхание будет белым паром. А я останусь здесь. В моём кресле. На моём посту. Я буду в своем собственном режиме ожидания, сквозь сон чувствуя, как наш дом, наш тёплый дремучий зверь, тихо мурлычет в такт треску дров, довольный и наполненный спокойствием.

Глава третья. Дима.

Топор и тишина.

Декабрь взял за горло. Мороз скрипел на зубах, как песок. Антенна, та, что из проволоки, ловила от силы два канала. Один – про катастрофы, которые до нас всё равно не дойдут, второй – на непонятном языке. Женя смеялась над какими-то словами. Смех у неё тихий, мурлыкающий, как у котёнка. Я ворчал, что ничего не видно, но на самом деле мне было не до новостей. Я слушал её смех, ведь он грел лучше печки.

Она – мой личный «слон в стеклянной лавке». Я это сказал однажды, и фраза прижилась. Она знает, что я не злюсь. Злость – это когда холодно и пусто. А у нас тепло. Моё ворчание в этом доме словно фон, как шум ветра за стеной. Без него, как мне кажется, было бы слишком тихо.

Я часто копошусь на крыльце. Чинишь что-то, а сам через стекло в дверь за ней следишь. Она сидит, укутавшись в плед, и смотрит на огонь. Глаза прищурены, будто фотографирует. Я видел эти её «снимки». Она потом рассказывает о них вечером, и мир становится ярче, чем он есть на самом деле. В её глазах я – не просто мужик с топором, а какой-то охотник из старой доброй сказки. Что ж, пусть будет так, как ей хочется.

Печка – мой утренний собеседник. Мы словно разговариваем перед завтраком. Она шипит, когда дрова сырые, поёт ровным гулом, когда сухие, и сердито потрескивает, если я закидываю слишком много. Словно в качестве рукопожатия, я складываю поленья на старый половик перед печкой – он впитывает влагу и щепки, задерживает весь этот мусор, который вечно потом прицепляется к носкам. Женька говорит, что это могла бы быть её лучшая фотография. А для меня это просто знак: дрова занесены, дом будет тёплым. Всё просто.

Виниловый проигрыватель в старом деревянном корпусе, весь в царапинах, словно его катали по полу, скидывали по лесенкам и стучали по нему молотком. Я нашел его на каком-то складе, отмыл и кое-как починил. Он играет с хрипотцой, таким старинным треском, но в этом даже есть некая правда. Как в старом человеке, у которого голос с надрывом. Современная музыка слишком гладкая для нашего дома. А тут – этот треск, эта антикварность, которая отлично вписывается в мелодию горящих поленьев. Гармония.

Когда я открываю дверцу печки, Женька наклоняется, чтобы увидеть огонь. Ей нравятся эти огоньки-светлячки.А я их ловлю рукой, чтобы они не спалили половик. Женя шепчет заклинание, чтобы они долетели до своего Эдема. А мне важн не спалить дом. Вот такие мы: сказочница и ворчащий реалист.

Чайник. Он всегда закипает в самый неподходящий момент, когда я только надел обувь. Валенки снимаются трудно, пальцы замерзли. А Женька сидит, смотрит на меня с хитрым укором, но в укоре этом – одна игра. Мы с ней играем в эту игру. Словно она – изнеженная кошка, а я ухаживающий хозяин.

Мне это нравится. Добегаю до печки, снимаю чайник – чугунный тяжеленный, ручка почти раскалённая. Ставлю на подставку, смотрю на них: на Женю и на Кота. Два ленивых очаровательных создания. И сердиться на них невозможно. Потому что их лень – это признак доверия. Они знают, что я всё сделаю для того, чтобы нам всем было хорошо!

Я главный по хозяйству. Так вышло. Она – по настроению. Кот – по сну. У каждого своя задача в этом нашем королевстве.

Про ёлку она придумала гениально. Рубить живую – зачем? Мы нашли кедр за домом. Маленький, крепкий. Он будет расти вместе с нами. А игрушки с чердака – это правильно. Они уже видели историю этого дома и его жизни. Они помнят хорошие традиции, радостные лица детей и взрослых. Что может быть лучше?

Старые книжки, истлевшие тряпки. Это не мусор. Это история этого дома. Мы её не выбросили, а повесили на дерево. Как украшение. Дали ей новую жизнь. Такую же, как и наша!

Идея выходить читать вслух на мороз – это чисто её выдумка. Безумие. Но красивое безумие. Я сразу согласился. Потому что видел, как у неё загорелись глаза. В них был тот самый огонь, который она пытается поймать в печке, когда я приоткрываю заслонку. Я и читать то не особо. Но сидеть рядом с Женькой и видеть, как она шепчет текст из книг, как ее глаза улыбаются, если на страницах происходит что-то хорошее, это и есть волшебство. Я делаю вид, что тоже читаю, наблюдая за искорками в ее глазах. А она знает, что я так делаю, потому этих искорок еще больше! Словно она умеет ими управлять.

Она говорит, что я очень хороший. А я просто делаю то, что должен. Колю дрова, чтобы было тепло. Чиню антенну, чтобы она смеялась над непонятными словами. Снимаю чайник, чтобы мы могли пить чай. Всё это – не доброта. Это расчёт. Мой расчёт на то, чтобы этот хрупкий мир, эта стеклянная лавка, где живёт мой слон и мой кот, никогда не разбилась. Чтобы тепло всегда побеждало холод. А оно побеждает. Каждый день. Вот и сейчас, смотрю на них обоих, и печка внутри меня раскаляется от настоящего тепла.

Глава четвертая. Женька

Каталог тихих чудес.

Проснулась я от того, что в доме пахло иначе. Не вчерашним чаем и пеплом, а чем-то древесным и острым. Дима уже встал и, видимо, ходил по дому, потому что на полу у печки лежала большая сосновая иголка, темная и упругая, будто маленькая пика. Я подняла ее и положила на ладонь, прищурив глаза и фотографируя. Кадр №1: Весточка от кедра.

Потом был завтрак. Дима резал хлеб, и крошки разлетались по столу, как первый снег. Я собрала их в ладони, а потом высыпала за порог для птиц. Получилась наша маленькая кормушка. Кадр №2: Дружба с воробьями

Кот, кажется, простил мне мое вчерашнее бездействие. Он терся о мои ноги, выгибая спину мостом, а его хвост вилял с той особой, только ему ведомой частотой. Я гладила его, и под пальцами шерсть была не просто мягкой, а теплой, живой, словно в ней копилось отдельное, кошачье солнце. Он мурлыкал, и это мурлыканье было похоже на далекий моторчик какого-то маленького самолета, летящего сквозь сон. Кадр №3: Шелковый трактор.

Днем мы пошли гулять. Воздух был такой, что им можно было резать новогодний пирог – холодный, сладкий и звонкий. Дима шел впереди, протаптывая тропинку в снегу, а я шла за ним, стараясь ступать в его следы. Получалось не всегда, и он, не оборачиваясь, говорил: «Криво идешь, слон». А я смеялась, и мой смех замерзал в воздухе маленькими кристалликами. Мне хотелось собрать их в карман, чтобы потом сделать Димке браслетик.

По тропинке из Димкиных следов мы вышли к реке. Она спала под толстым стеклом льда, словно спящая царевна в хрустальном гробу. Но кое-где ветер сдул снег, и лед обнажился – чистый, прозрачный и глубокий, как забвение. Я присела на корточки и увидела в нем пузырьки воздуха, застывшие до весны в своем полете вверх. Словно космические корабли, застрявшие в межзвездной мерзлоте. Кадр №4: Звезды во льду.

– Дима, – сказала я, и голос мой прозвучал как выстрел в этой тишине.

– Коньки бы сейчас.

Он посмотрел на лед, потопал ногой, оценивая прочность, и кивнул.

– На чердаке, наверное, валяются.

И мы пошли назад, не за дровами, не по делам, а за мечтой. За парой ржавых коньков, которые вдруг стали самым важным делом на свете.

Пока Дима копался на чердаке, я решила сварить глинтвейн. Не тот, что по рецепту, а наш – на вишневом соке, с яблоками, корицей и звездочкой бадьяна. Он не опьяняет, а согревает изнутри, как хорошая мысль или Димкин редкий смех. Аромат разлился по дому, густой и праздничный, вытеснив собой все другие запахи. Он звенел тихой музыкой в пузатой кастрюле, горячей мягкой волной заливая дом.