Антон Свет – Минуты нашей тишины (страница 1)
Антон Свет
Минуты нашей тишины
Глава первая.
Нынче декабрь выдался холодным. Пожалуй, впервые за последние пять-шесть лет. Те несколько каналов, что ловила антенна, сделанная Димой из проволоки, показывала новости и какой-то канал на татарском языке. Мы, конечно, ничего не понимали, но смеялись над некоторыми забавными словами. Я чаще. Дима реже. Он вообще был очень серьезным внешне, но я знала, что внутри он немного другой. Добрый. Хотя он часто ворчал, но делал это без злости или негатива. Просто ворчал. Он словно превращался в дедушку с грустными глазами, но добрым сердцем.
Иногда, когда я задевала антенну, и картинка в телике начинала рябить, словно эффект глитч в Инстаграмм, он злился, что ничего не видно, и называл меня слоном в стеклянной лавке. Он говорил, именно “стеклянной”, а я не поправляла, потому что знала, что он будет ворчать еще сильнее.
Я только тихонько улыбалась и начинала мурлыкать, укутывая ноги в старый теплый плед. “Мур-мур”. Иногда на том самом канале говорили, что-то похожее на это мое мур-мур. Тогда я тихонько улыбалась, а Дима говорил, “мол, чего ты все время лыбишься, ты что, Петросян”.
Не знаю, почему он упоминал Петросяна, ведь тот смешил людей, а не смеялся, но в это было так забавно, что улыбка расплывалась по моему лицу все больше, как этот китайский дурацкий вирус по планете, про который мы узнавали из добирающихся по проволоке новостных каналов.
Я спрашивала Диму, почему он сердится, ведь телик он не смотрит, а ковыряется за дверью на нашем маленьком крыльце. А он отвечал, что вдруг будут говорить что-то крайне важное, а мы пропустим это из-за слона в стеклянной лавке. Тут он улыбался, а я не поправляла, и улыбалась тоже. Это были наши маленькие приколы, понятные только нам.
Они делали нас счастливыми, будто мы были персонажами старых добрых черно-белых фильмов о любви! Мы казались другу другу героями “Унесенных ветров” или “Завтрака у Тиффани”, хотя последний был скорее грустным.
Возможно, так думала только я, но мне нравилось воспринимать все это так, словно мы оба с Димкой одинаково видим мир. Кто-то скажет, что на мне были розовые очки. Что ж, это только придавало нашей жизни очарование той самой Одри Хэпбёрн из “Тифани”.
Дима ходил в сарай, махал там топором, как охотник из Красной Шапочки, а затем, отдуваясь и отдавая тепло из-под старенького тулупа, бросал стопку дров к нашей маленькой, но очень жаркой печке. У нас был такой половичок из непонятной ткани, на которые он складывал поленья, и мне всегда хотелось запечатлеть этот кадр на фото. Я прищуривала глаза и словно щелкала затвором, запоминая детали. Экспозиции в полумраке нашей избушки не хватало, но скорее всего именно этот полусвет делал мои “фотографии” крутыми. Наверное, это была бы отличная выставка, если мои картинки обрели форму и коричневые рамки венге. Это обязательно был бы цвет венге. Цвет настроения африканских бобовых деревьев.
Когда Дима открывал печку, чтобы подбросить дров, я старалась наклониться из своего кресла, чтоб разглядеть огонь, охватывающий свою новую добычу. Мне всегда хотелось услышать этот треск пламени, набрасывающийся на древесину. Есть не так много уютных тресков. Но это был один из них. А второй – это когда Дима ставил иголку на пластинку нашего старого проигрывателя, стоящего в углу.
Не помню уже, откуда он был у нас. Возможно он повидал не один десяток хозяев на своем веку. Углы обшарпались, а железная пластинка с названием давно потерялась, оставив овальный след на лаковом корпусе. Кто-то ручкой написал там слова “проигрыватель грампластинок”, словно предназначение данного аппарата у кого-то могло вызывать сомнения.
Иногда мне просто нравилось гладить его блестящую поверхность, осознавая, что я прикасаюсь к раритету. Такие вот проигрыватели обычно любят ставить на окна магазинов, в которых продавались всякие штуки с историей, уходящей в прошлое. Антиквариат. Вот.
Это несомненно был антиквариат.
И, наверное, когда Дима включал его, он выдавал совсем не тот звук, что можно было назвать классным. Но это лишь подчеркивало его уютность и шарм. И да, он издавал второй из моих любимых тресков.
Когда Дима подбрасывал дрова в печь, она порой выбрасывала маленькие огонечки в воздух. И мне нравилось представлять, что это светлячки, вырывающиеся на волю из своего альма-матер. Правда, чаще всего, им не удавалось улететь далеко. Их либо ловил Димка, либо они гасли, так и не успев достичь места назначения. Наверное, это была цель их короткой жизни. Вырваться из огня и добраться до своего Эдема. Не знаю, но этот их несколько секундный полет, тоже попадал в мою коллекцию запечатленных моментов. Красивых моментов, согревающих душу.
Дом нагревался, на печке закипал чайник, а Дима снимал валенки в прихожей. Мне очень не хотелось вставать, и я мысленно посылала ему сигнал поскорее снять нашего чугунного красавца с самой жаркой части печи. Для усиления мысленного посыла, я слегка прищуривала глаза. Чайник кипел все сильнее, Димка по-прежнему копошился с обувью, а мой плед не отпускал меня встать.
Я смотрела на кошку, словно спрашивая ее, “эй, может ты сдвинешь уже этот кипящий агрегат.” Та даже не шелохнулась, и я, как никто другой в этой комнате, понимала ее.
Наконец, наш мужчина справился с обувью и так вприпрыжку добежал до печки, убрав чайник с огня и поставив его на деревянную подставку. Посмотрел на нас с кошкой сначала осуждающе, но быстро смирился, понимая, что нас сейчас с места не сдвинешь. Я улыбнулась Димке, оценив момент, а кошка… Там по-прежнему не шелохнулась, досматривая свой сырно-мышиный сон.
Все казалось таким ленивым и тягучим, словно мед, нехотя стекающий с ложки в овсяную кашу утром, но это делало момент очаровательным. Хотелось громко смеяться и танцевать, но лень и плед отлично знали свое дело. А я не сопротивлялась, если что. Зачем? Я лишь потягивалась, мурлыкая, чтоб потом вновь закутать ноги в плед.
Дима достал кружки и заварил листья чая в стеклянной баночке, накрыв сверху тарелкой. Заварочника у нас не было, но мы отлично справлялись и без него. Димка справлялся. Он был главным по кухне. По хозяйству. По дому. По всему он был главным. Мы с кошкой не возражали. В этом мы с ней сразу нашли общий язык. Нам было хорошо, Диме было хорошо. Печке было хорошо. И листьям чая в банке тоже. Домик, наполняясь теплом тоже словно вторил нашему “хорошо”, и круг замыкался.
Это был отличный день, и казалось, лучше быть не могло. Но сегодня вечером мы собирались поставить елку. Сначала, мы хотели срубить ее в лесу и нарядить дома. Но потом, Димка показал мне маленький кедр, растущий за домом, и мы не сговариваясь, просто кивнули друг другу.
Нашей ёлкой будет кедр на улице. На чердаке мы нашли старые вещи, игрушки , старые слегка порванные книжки. И много всего артефактного.
Именно это и будет украшением нашей “елки”. Мы повешаем все эти чердачные находки на наш кедр, превратив его в самую настоящую новогоднюю ель!
Забавно, но я сказала Диме, что можно будет заваривать чайную банку, выходить на улицу и сидеть у елки на санках, пить чай, снимать книжки с кедра и читать вслух друг для друга, а потом возвращать наши “игрушки” на место, возвращая гармонию. Дима согласился сразу. Все-таки он был хорошим. Очень хорошим. И это были наши моменты
Глава вторая. Кот.
Они думают, что я сплю. Я и правда часто дремлю, но совсем не так, как люди. Их сон – это закрытые глаза, словно они отключаются, как какой то прибор. Мой же – это режим ожидания. В нем я слышу всё: мерное потрескивание полена в печке (третий по уютности звук после шуршания корма в открывающейся пачке и плеска молока в мою миску), глубокое дыхание мистера и тихое, похожее на ветер в трубе, мурлыканье моей Жени, когда она думает, что я не слышу.
Я – центр этой вселенной. Это не высокомерие, а констатация факта. Мистер вращается вокруг дров, печки и двери. Женя – вокруг пледа, чайника и Димы. А я – ароматная плюшка в мягком кресле, вокруг которой вращается домашнее тепло, и в которую так приятно погружает свои руки хозяйка. Были бы у меня мурашки, то пошли бы сейчас от таких воспоминаний. Я аж невольно затарахтел трактором. Так Женя говорит.
У этих двоих свои дела. У меня – свои.
Например, «Стеклянный ящик» этот. Забавный. Женя, проходя, всегда задевает антенну – тонкую дрожащую паутинку, натянутую Димой. Она делает это специально. Я знаю. Потому что вижу, как уголок ее губ подрагивает ещё до того, как картинка на экране поплывет и запрыгает. Дима ворчит. Но его ворчание – не острые когти, а мужское теплое мурлыканье, как у старого кота на печке. Он говорит «слон», а смотрит на неё так, будто она не слон, а редкая бабочка, залетевшая в его стеклянную лавку. И я понимаю их обоих. Потому что в их голосах нет шипения, только знакомые, обкатанные, как мой моток шерсти, звуки.
Мой человек – Женя. Она излучает тепло иного свойства, нежели печка. Оно не обжигает, а обволакивает. Когда она смотрит на огонь, прищурив глаза, я чувствую, как её взгляд щёлкает невидимым затвором. И я вместе с ней. Я тоже собираю эти кадры. Вот трещина в потолке, похожая на реку на старой карте. Вот пылинка, танцующая в столбе света от зажжённой печки. Вот тень от Диминой руки, огромная и уютная, пляшущая по стене. Моя выставка была бы не в коричневых рамках «венге», а в рамках из солнечного зайчика или из полосы лунного света на половике, ярко оранжевого отблеска от горящих дров.