Антон Сорвачев – Севен и Шрам. Книга 1 (страница 8)

Фантомный Синдром Отмены ударил в виски — мне на секунду почудился нежный, переливающийся звон входящего сообщения от Жрицы-Куратора.

Я стиснул зубы и ударил кулаком по бронированному стеклу. Удар отозвался тупой болью в костяшках. Реальность. Грубая, честная реальность.

[АКТИВАЦИЯ] Активный навык [Серый Камень] Ур. 1.

Эмоциональная сигнатура обнулена. Подавление паники.

Расход: 20 Энергии Ядра. Текущий резерв: 80/100.

Ледяная волна спокойствия залила сознание. Паника ушла, запертая в математический алгоритм подавления. Я снова мог дышать ровно. Свобода — это не когда тебе всегда хорошо. Свобода — это способность самому выбирать, с какими демонами сражаться.

— Сканирование завершено, — голос Шрама разрезал тишину. — В пределах досягаемости обнаружена только одна локация, не излучающая сигнатур Системы. Сектор 4-Ноль. В старых архивах классифицируется как «Ржавый Пояс».

На тактический монитор вывелась грубая, зеленая схема. Огромное скопление орбитального мусора, мертвых спутников, остовов старых боевых станций и астероидов, сцепившихся друг с другом остаточной гравитацией.

— Идеальное место для тех, кто не хочет быть найденным, — пробормотал я, изучая вектор. — Там есть инфраструктура?

— Фиксирую слабый энергетический след. Не стандартизирован. Характер излучения указывает на использование кустарных изотопных реакторов. Вероятность наличия других Аномалий: 87%.

— Значит, мы там будем не одни. Отлично. Прокладывай курс, Шрам. Идем на маршевых двигателях, в режиме полного радиомолчания.

Корабль вздрогнул, медленно поворачивая свой тяжелый титановый нос в сторону непроглядной тьмы. Я смотрел на приближающийся пояс мертвого железа и понимал: Матриархат остался позади, в теплом, лживом свете планеты. Но здесь, в пустоте, обитали те, кто выпал из гнезда задолго до меня. И далеко не факт, что их законы окажутся милосерднее.

Глава 8.

«Ржавый Пояс» надвигался на нас не как локация на карте, а как глухая, непробиваемая стена из мертвого металла. Это было кладбище эпох. Остовы древних орбитальных станций, разорванные взрывами дредноуты, спирали замерзшего теплоносителя и миллионы тонн искрошенного пластика медленно вращались в ледяном вальсе.

Здесь не было навигационных маяков. В Системе любой маршрут подсвечивался бы заботливой зеленой линией, а автопилот сам огибал бы препятствия, чтобы пользователь, не дай бог, не испытал стресса от тряски.

Но автопилот «Эгоцентрика» давно умер. Я вел трехтысячетонный крейсер вручную, сжимая штурвал так, что немели пальцы.

[ТЕЛЕМЕТРИЯ] > Напряжение корпуса: Критическое.

Плотность мусора: 89%.

Рекомендация: Снизить скорость до минимального маршевого значения.

Время в Ржавом Поясе не измерялось рассветами и закатами. Здесь не было солнца, способного пробиться сквозь многослойные облака радиоактивной пыли и металлического крошева. Время здесь измерялось тактами работы термоядерного реактора и медленным, изматывающим заживлением раны на моем затылке.

Первые две недели (по внутреннему хронометру ОС «Эгоцентрик») стали для меня курсом экстремальной физиологической и ментальной детоксикации. Мы загнали крейсер в глубокую тень исполинского остова старой добывающей станции, заглушили маршевые двигатели и перешли в режим максимальной скрытности.

«Эгоцентрик» не был домом в том понимании, к которому приучила нас Система. В Матриархате «дом» — это мягкая капсула, которая подстраивает температуру под твой пульс, а освещение — под уровень серотонина. Мой крейсер не подстраивался ни под кого. Он предлагал тебе выжить на его условиях.

Чтобы экономить «Син-Эргию», я опустил температуру в жилых отсеках до двенадцати градусов по Цельсию. Искусственная гравитация была выкручена на 1.2G — старые гироскопы барахлили, и выставить ровную единицу оказалось невозможно. Воздух пах озоном, оружейной смазкой и застарелой, едкой пылью десятилетий. Этот запах въедался в волосы, в поры кожи, оседал на языке привкусом ржавчины. Но каждый раз, вдыхая этот холодный, тяжелый воздух, я чувствовал мрачное удовлетворение: это был запах реальности, не прикрытый ароматизаторами «альпийских лугов».

Мой быт сжался до первобытных, базовых циклов: обслуживание систем, питание, сон, боль.

Пищевой синтезатор корабля, извлеченный мной из законсервированных запасов, выдавал только один продукт: густую, серую протеиновую пасту. В ней не было ни грамма вкусовых добавок. Она на вкус напоминала мокрый картон пополам с мелом, зато идеально восполняла баланс аминокислот. Первые дни мой желудок, привыкший к системной еде (где вкус стейка или ванильного пудинга транслировался прямо в мозг, пока ты жевал переработанную сою), спазмировался и отторгал эту грубую материю. Но биология неумолима: когда организму нужна энергия, он начинает переваривать картон с благодарностью.

Каждое утро начиналось с перевязки. Термическая коагуляция, проведенная Шрамом, остановила кровь, но оставила на затылке уродливый, воспаленный рубец размером с монету. Без наноботов и обезболивающих боль стала моим постоянным фоном. Она пульсировала в такт сокращениям сердца. Я промывал рану техническим спиртом (от которого слезились глаза) и заклеивал ее полосками армированного пластыря. Мой новый HUD-интерфейс бесстрастно фиксировал процесс: «Вероятность сепсиса: 8%... 5%... 2%».

Но физическая боль была ничем по сравнению с Фантомным Синдромом Отмены.

По ночам, когда я лежал пристегнутым в жесткой койке капитанской каюты, тишина космоса пыталась свести меня с ума. Мой мозг, изувеченный годами социальной дрессировки, требовал дофамина. Я просыпался в холодном поту от того, что мне чудился нежный звон системного уведомления или ласковый шепот Жрицы: «Ты хорошо поработал сегодня, Севен. Мы гордимся тобой». Экзистенциальный Голод сворачивался в груди ледяным комом. Система приучила нас, что мы существуем только тогда, когда отражаемся в чужих глазах. Здесь отражаться было не в ком.

В такие моменты я вставал, шел в рубку и активировал навык [Серый Камень]. Я тратил энергию Ядра просто для того, чтобы алгоритм выжег из меня эту человеческую слабость, оставив лишь холодную математику выживания.

Шрам не спал. У него не было такого протокола.

Пока я пытался урвать несколько часов забытья, робот стоял в центре рубки, словно отлитая из чугуна статуя. Он переводил свои системы в ждущий режим, снижая потребление энергии до 2%, но его оптика никогда не гасла полностью. В темноте отсека всегда мерцала тусклая синяя полоса его визора с рваной бороздой шрама поверх линзы.

Наш симбиоз был жутким в своей эффективности. Шрам не был мне другом. Он не травил байки за пайкой протеиновой пасты, не хлопал по плечу и не интересовался моим самочувствием. Он был моим конвоиром и продолжением корабля.

Синхронизация на 25% изменила природу нашего взаимодействия. Нам больше не нужны были длинные приказы. Это проявлялось в бытовых, рутинных вещах, которые пугали своей механической плавностью.

Когда мы чинили систему охлаждения в реакторном отсеке — душном, тесном колодце, залитом аварийным красным светом, — я стоял по колено в маслянистой жиже, пытаясь удержать сорванный клапан. Давление было сумасшедшим.

— Ключ на тридцать два, — только и успел выдохнуть я.

Но Шрам уже протягивал его мне. Его процессор через мой HUD считал микросокращения моих мышц, оценил геометрию поврежденного узла и вычислил нужный инструмент за миллисекунду до того, как я осознал потребность.

Иногда эта забота приобретала пугающие формы.

Однажды, после шестнадцати часов непрерывного латания микропробоин в обшивке третьего трюма, я рухнул на палубу, не в силах дойти до пищевого блока. Мой Коэффициент Выживаемости упал, пульс зашкаливал от переутомления и повышенной гравитации. Я просто закрыл глаза, желая провалиться в сон прямо на холодных решетках.

Тяжелый гидравлический скрежет заставил меня открыть глаза. Шрам нависал надо мной. В его стальном манипуляторе был зажат стандартный брикет протеиновой пасты и фляга с фильтрованной водой.

— Статус биологического актива: критическое истощение углеводного депо, — проскрежетал он без малейшей интонации. — Приоритет: сохранение целостности Объекта «Севен». Примите нутриенты.

— Отвали, конвоир. Я хочу спать, — прохрипел я, отворачиваясь.

Шрам не сдвинулся с места. Звук взводимых сервоприводов в его руке стал громче.

— Отказ от потребления нутриентов классифицируется как деструктивный саботаж. Вероятность летального исхода при текущих нагрузках: 41%. Если Объект «Севен» не осуществит добровольный прием пищи, я буду вынужден перейти к протоколу принудительного кормления через установку пищевого зонда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.