Антон Скрипец – Последние ратники. Бросок волка (страница 25)
— Верно, — заполошно выпалил Кутька. — В первый…
— Почему имя у тебя такое чудное?
— Да, неловко как-то о том говорить…
— Это ничего, я, знаешь ли, много чего неловкого перевидал, — хмыкнул Светлый. — От меня скрывать нечего.
Кутька еще раз вздохнул, поежился, как будто от холода, и согласно кивнул.
— Мальцом когда еще был, очень хотелось, чтобы величали…Волком. Есть предание о воине с таким именем…
— Знаю.
— Да. Ну, вот и все. Когда родичи узнали об этом, начали дразнить Кутькой. Так и прилипло.
Улыбка Святослава была открытой и … светлой, что ли. На миг мелькнула дурацкая мысль, что, быть может, в первую очередь поэтому князя называют именно так.
— Твоя правда, отрок. Порой мы оказываемся не теми людьми, кем нас считают другие. А иногда даже не теми, кем сами считаем себя…
— Княже, быть может, к делу перейдем, чем истории смердов слушать? — прохрипел сиплый боярин. По правде сказать, глазея на Светлого, Кутька как-то позабыл даже бегло посмотреть в сторону недовольного ближника князя. — Мы ведь не затем здесь собрались.
— Ты, боярин, видно, поучать меня вздумал? — тон хозяина великого киевского стола изменился мгновенно. От его слов по горенке словно разлилось морозное поветрие. Впрочем, боярин, кем бы он ни был, не особенно смутился. Он лишь стиснул зубы и опустил голову. То ли соглашаясь с тем, что вызванный им княжий гнев вполне справедлив, то ли наоборот — пряча недовольное лицо.
За то короткое время, что высокий муж мерил взглядом носки своих добро сработанных сапог, Кутька бегло его изучил. По всему было видать, что когда-то он был справным воем. Его легко было представить скачущим на боевом коне и срубающим головы. Саженные плечи, широкие кости, горделивая осанка. Правда, нахраписто выпирающее вперед пузо, а также шрам поперек шеи, который не могла скрыть даже густая, пусть и не такая окладистая, как у наместника Белоозера, борода, говорили о том, что его ратные подвиги давно быльем поросли. Поверх расшитого хитрыми узорами кафтана — широкая перевязь. Непонятно было — то ли для того, чтобы прицепить к ней клинок в дорогих ножнах, то ли для того, чтобы подпирать снизу солидный живот.
— Нет, княже, поучать тебя у меня и в мыслях не было, — наконец, разомкнул челюсти боярин. — Но эти люди облыжно винят моего брата в злодействе и даже татьбе. Никогда такого не терпел, и подобную хулу может смыть только их поганая кровь.
— А ты, боярин, не ярись так шибко, чай не солнце красное, — с невозмутимым спокойствием ответил Котел. — Мы тут не лаяться собрались.
Важный муж уже было выпятил грудь и выпучил глаза, готовясь, судя по всему, дать наглецу укорот, но князь повелительно воздел вверх руку. Зарождавшийся спор как на каменную стену налетел — оборвался резко и безнадежно.
— Как я уразумел, белозерская дружина раздавила в пограничных лесах разбойничий выводок, — убедившись, что все умолкли и слушают только его, начал Святослав. — Хвалю. Дело доброе, — князь обошел вокруг стола, встал напротив Котла и, вонзив ему в глаза холодный серый взгляд, добавил. — Хоть и не хитрое. Я еще спрошу с твоего воеводу, когда явится сюда, чего это ради он ринулся на эту лесную охоту. А ты мне лучше скажи, с чего вы взяли, что за ратью этой голодраной стоит ближник князя Светлого? Мы тут прикинули с Молчаном Ратиборычем и так, и этак. С какой бы стати боярину киевскому в глуши такой воинство беспортошное сбирать?
— Тут, княже, и решать-то особо нечего, — бугай отвел взгляд от требовательного княжьего взора и уставился на стол, будто хотел высмотреть что-то интересное на развернутой там карте. — Не такая уж эта рать была и голодраная. И сброя у многих имелась добрая. Да немало меж них нашлось таких умельцев, кто точно ведал, с какой стороны к оружию подходить. Хотя с чего бы? В той глухомани особо разбоем-то не разживешься. По всему выходит, кто-то воинство это подкармливал. И готовил.
— И вы сразу порешили, что кроме как боярину Клину больше это делать некому? — насмешка в голосе Светлого опасно звякнула металлическими нотками.
— Отчего ж сразу? Нет. Сперва поразмыслили…
— Да ящеру в глотку ваши мысли, тоже мне дума сыскалась боярская! — не унимался толстобрюхий боярин.
На сей раз хватило одного короткого княжьего взгляда, чтобы он замолк на полуслове.
— Да тут думой быть не надобно, — пожал плечами Котел. — Верховодил станичниками человечек один. Приметный такой. Боярина Клина человечек. Сычом кличут.
— Нет у нас такого человека, — зло сощурив глаза, выплюнул боярин. — В том мое слово. Оно твердо, и ты, Светлый князь, это знаешь. А эти двое должны ответить за поклёп.
В светелке надолго повисла тишина. Такая, что стал слышен птичий пересвист за оконцами.
— Да будет так, — хмуро ответил князь, и Сявке почудилось, что он бросил на него короткий взгляд, в котором плеснулось что-то, похожее на сожаление.
— Дозволь, княже, спросить, — ровным голосом проговорил Котел.
Светлый не ответил. Только посмотрел на него, вопросительно вздернув бровь.
— Нам ты верить не спешишь. Так быть может, поверишь своему человеку?
— Это ж какому?
— С нами был твой лазутчик. Однорукий. Хром.
— Хром? Тысяцкий?
«Тысяцкий?!» — удивление Кутьки не шло ни в какое сравнение с княжьим. Глаза его полезли на лоб. Дядька Хром, однорукий войт Овнища был киевским тысяцким?!
11. Княжий совет
Вели его по таким задворкам детинца, что первой мыслью было — тащат убивать. Никодим с провожатыми прошли мимо клетей да подклетей, обустроенных для челяди, миновали обширную дружинную избу с высоким крыльцом и ступенями, стоптанными за годы сотнями ног, обогнули длинные хоромины княжьих конюшен и вышли во внутренний дворик, ограниченный с двух сторон смыкающимися стенами построек, а с двух других — невысоким, чуть выше пояса, тыном. Здесь, судя по всему, была обустроена площадка для ратных занятий гридней. Сейчас она пустовала.
Вернее, как пустовала. Несколько человек на ней всё же наличествовало. Князь на удивление не выделялся ни одеждой, ни государевой величавостью. Единственное, что могло выдать в этом воине самодержца — нетерпеливое раздражение, какое всегда бывает у людей, не привыкших ждать. Особенно, если они молоды. Двое других готовы были порезать друг друга прямо на месте. Благо, оружие у всех изъяли. Но они — тучный бородач с богатой одышкой и стройный калека без руки — без устали секли один другого взглядами.
Хотя, конечно, не так, как жгли Никодима глаза заметно исхудавшего «серьёзного аналитика». Тот понуро сидел на земле, привалившись спиной к плетню и всеми силами старался изобразить из себя пустое место. Но когда стражники привели его куратора, умело подбив сзади ноги, поставили на колени и молча удалились, Яков едва не кинулся к нему с кулаками.
Что ж, имел полное право.
Хорошо, хоть остальные глядели на него привычно и ожидаемо. Как спешащие по важным делам прохожие всегда смотрят на сидящего в луже посреди бела дня алкаша. Так, будто к их человеческому роду это существо не имеет никакого отношения.
— Знаешь, княже… — просипел тучный боярин. — Я ж ведь еще с батюшкой твоим в походы хаживал, да границы державы его блюл в мире. И тебя помню еще сопляком. Вот, честно если говорить, руку на сердце положа да пред взором Ярила представ, устроил бы тебя поперек лавки, да задал бы хорошей порки. Так, знаешь, по-отечески. Чтобы в следующий раз понимал, что ребячество ребячеством, но не каждую шутку стерпеть можно.
— Твоя правда, Молчан Ратиборыч, батюшке моему ты служил верой и правдой. И мне тоже упрекнуть тебя не в чем. И сыну моему, хочется верить, такоже не в чем будет. Но то пора бы уже уяснить, что ребячеством я давно уже не маюсь, а поперек лавки меня можно положить в том только случае, ежели сам готов лечь поперек плахи. Лишь из уважения к твоей славе воинской, верности столу киевскому да мудрым сединам я постараюсь забыть твою дерзость. Как и все здесь, — обвел он тяжелым взглядом собравшееся вокруг него маленькое вече. — Тем более, что в воинской доблести и верности Хрома тоже никто не сомневается.
— Что ж тогда он отослан был от стола?
— По моему слову. Личному.
— Но… — было абсолютно очевидно, что такого ответа толстяк не ожидал услышать совершенно никак. Он замялся и сник, глаза его забегали от князя к однорукому и обратно.
— Теперь ты, Молчан, готов слушать?
— Да, — упавшим голосом прохрипел боярин.
Самодержец коротко кивнул однорукому. Тот мельком глянул на «аналитика». Вроде бы даже немного ободряюще. Затем недобро посмотрел на Никодима. Что того лишь порадовало. А то он уже начинал ощущать себя не то, что гостем в чужом мире, а вовсе сторонним зрителем в кино. От которого ничего не зависело, и о существованиии которого главные герои даже не подозревали.
— Все мы, собравшиеся здесь, знаем друг о друге поболе, чем каждый думает, — принялся туманно разглагольстовать однорукий. Никодим, вздохнув, уже собрался было ещё раз перебрать собственные мысли, раз уж ему решили предоставить такую удобную возможность. Но затем «паралимпиец» сумел его удивить. — Не многие ведают о гостях нашего мира. Те, про кого я точно знаю, что они в курсе таких дел — сейчас здесь. Кроме Клина Ратиборыча. Брата Молчана. Так уж вышло, что во время пленения я выяснил: служитель нового бога, из тех, кого приютил в своём детинце Светлый князь — один из пришлых из другого мира людей. Вот он, кстати, тут сидит, — кивнул однорукий на Якова.