Антон Скрипец – Последние ратники. Бросок волка (страница 23)

— Но тебе здорово свезло. Сегодня мне от тебя кун не надобно. И жизнь свою можешь себе оставить. Пока. Сейчас я с тобой просто поговорить хочу. Все, что от тебя требуется — отвечать на вопросы. И говорить при этом только правду.

Дав полонянину несколько коротких мгновений на то, чтобы осмыслить чего от него хотят, Перстень спросил уже более миролюбивым тоном:

— Как звать тебя?

— Стоян.

— Ясно, — кивнул понимающе белозерец. — Режь.

Как всегда, «монашек» не успел уследить, где закончилась мысль и началось действие. Слова-то он понял, и даже на краткий миг успел почувствовать, как на затылке шевельнулись волосы. Но варварская реакция по обыкновению оказалась быстрее. Гораздо быстрее.

Короткий тошнотворный хруст сменило громкое мычание и яростная возня. Ошалелый взгляд монашка упал на ту самую кисть руки провожатого, которую Ромей так ловко спеленал. Теперь повязка была не грязно-белой. Она очень быстро набухала красным, и оттого, что рябой непрерывно пытался ею трясти и размахивать, тяжелые алые капли грузно разлетались по всей горнице.

Более или менее утихомирился ряженый гридень, лишь почувствовав у горла нож.

— А я ведь просил говорить только правду, — ровным голосом посетовал Перстень.

Ответом ему было лишь бессвязное, но довольно громкое мычание.

— Кличут тебя Жданом. Или скажешь, нет? Нет, ты, давай, говори, чего притих-то? Не так тебя зовут? Ладно. Только учти — вдругорядь соврешь, два пальца оттяпаем. Потом — всю руку. Будем резать до тех пор, пока правды не услышим. Даже если от тебя останется одна голова и куча холодца под ней. Ну, так что? Всё-таки Ждан ты, али нет?

— Ждан, — всхлипнул, будто подавившись воздухом, рябой.

— Ну, вот, — хлопнул себя по колену довольный услышанным воевода. — Другое дело. Это мне по душе. Верно я говорю?

Вопрос, видимо, относился к обоим спутникам. Ромей на это лишь чуть заметно дернул плечом, то ли в знак согласия, то ли показывая, что лично ему все равно — слушать правду или резать пальцы.

— Ежели мы все уяснили, то теперь пора и о деле, — воодушевлено прогудел Перстень, и не собираясь задумываться над тем, что перед ним сидит увечный теперь уже человек, корчится и бледнеет от боли, и, между прочим, рану его не мешало бы обработать. Совершенно равнодушно он кивнул на Якова. — Ты зачем этого малого порешить сегодня хотел?

Глаза ряженого гридня забегали, как куры под колесами телеги. Он опять нервно взглянул через окно на улицу, перевел взгляд на дверь, даже подозрительно покосился на стену — будто опасаясь, что везде вокруг притаились соглядатаи, которые только и ждут, когда он начнет выдавать страшные тайны. Но с ответом мешкать не стал.

— Мне было велено: как только встречу этого молодого монаха, убить его сразу. А голову снести…, - он вдруг осекся, словно язык отказался говорить дальше.

— Ну! Чего умолк?! Кому нести?

— Клину! — чуть ли не выкрикнул рябой, не напрасно опасаясь попросту не успеть ответить.

На короткое время в горнице повисла тишина. Такая, что Яков даже расслышал, как мелко моросящий за окном дождь невесомыми прикосновениями мягко касается наличников и ставней.

— Не расслышал, — ледяным тоном переспросил Перстень.

— Боярину Клину Ратиборычу.

— Ты хочешь сказать, что в твою вонючую нору захаживал княжий ближник?

— Нет. Не он сам. Его человек.

— Что за человек?

— Большой. Матёрый. Плечи в двери не проходят. Лысый, с чубом. Рыло скобленое…

— Не Сычом ли его кличут?

— Точно. Как есть — Сыч.

Белозерец взглянул сначала на Ромея, хотя по лицу степняка никогда нельзя было определить, какие мысли у него в голове, потом перевел взор на «послушника».

— Значит, все-таки живой, — прогудел Перстень себе в бороду. — Объявился мóлодец… И чем же ему сей безобидный отрок помешал? Не пояснил?

— Да не только он, — как-то робко и неуверенно проговорил Ждан. — Вас он тоже мне … поручил. Ежели вдруг встречу. За несколько дней до… пожара.

— А тут я сам к тебе припожаловал, да? — усмехнулся белозерец. — Очень сподручно вышло. И чем же мы ему не угодили?

— Про то не ведаю, — сказал почти ровным голосом рябой, но потом вдруг спохватился, затравленно зыркнул сначала на Перстня, потом на степняка с ножом в руке и затараторил взахлеб. — Правда, не знаю! Правда! Вы только не подумайте… Он же мне ничего никогда не рассказывал…Только велел, что да как делать надобно. А зачем да почему — не моё то дело. Не моё!

— Ладно, ладно, — небрежным жестом, будто от мухи назойливой отмахиваясь, Перстень велел рябому умолкнуть. — Ты мне поведай тогда, что случилось в ту самую ночь, когда ты его, — воевода мотнул бородой в сторону Яшки, — в корчму свою провожал.

— Батя мой под старость изрядно ума лишился. Хватка не той стала. Понемногу ватажники даже бояться перестали. Вот людишки его и принялись шептаться — пора, мол, его… ну, менять. А у нас ведь как меняют? Камень на шею — и в реку. И меня бы вслед за ним… Наследники в таком деле ни к чему. И вот, когда я уже кожен день ждал, что меня кто-нить из-за угла пырнёт, явился ко мне этот Сыч. Боярина Клина, значит, человечишко. Он и предложил мне прирезать одного ромея. Никодима вроде б. А мне взамен — помощь в том, чтобы дело батино прибрать.

— Ты, знамо дело, согласился.

— А куда мне было деваться? Я ж говорю — последние седмицы как по ножам ходил. Терять-то нечего было.

— Ну да. Отцом больше, отцом меньше.

— Да он сам в том виноват! Станичников своих распустил! А приструнить, когда они вконец осмелели, не смог. Я-то тут при чем?! Мне, по его милости, нужно было кумекать, как свою шкуру спасать.

— Довольно ныть, — отрезал Перстень. — О деле говори.

— В тот день Сыч меня нашел. Сказал, ночью этот Никодим должен к отцу в корчму наведаться. Мне нужно было его провести туда дворами да закоулками. А леший этот вдруг, будто заподозрил чего, возьми, да и передумай в гости идти. Проводи, говорит, заместо меня этого вот малого, — рябой тряхнул кудлатой бородкой в яшкину сторону, — Меня как потом прошибло. Сыч-то ведь не знал ничего. А как его предупредить? Пока шли, голову все ломал, и так и этак прикидывал… Потом, вроде, придумал. Оставил молодого под забором, сам в корчму подался.

— Не тяни. Что Сыч?

— Осерчал. А потом и батя, как узнал, что за его спиной такие дела творятся. Наши дела отдельно, а княжьи да боярские — отдельно. Поцапались они с Сычом. В общем, зарезал он батю… Прямо в корчме. Меж столов стояли, шумели, ссорились. Сыч вдруг нож свой выхватил, красивый такой, с костяной ручкой… И все. А я что? Что я сделаю?

— Дальше.

— Сыч мне и говорит: так мол и так, теперь корчма твоя. Ежели чего, ищи меня, помогу. Долги свои, дескать, не забываю. А мне чо? Подались мы с подручным Сыча этого молодого ромея искать. Специально обошли вокруг десятой дорогой, чтобы, ежели напрямую сунемся, не спугнуть. Приволоклись к тому месту, где я его оставил. А его нет. Трава примята, а самого как корова языком слизнула. Сычев человек и говорит: беги, мол, обратно к детинцу. Успеешь перехватить…, - рябой опасливо покосился на своих мучителей, на монашка, мельком глянул на клинок в руках степняка, который тот любовно утирал тряпицей от его, ждановой, крови. — Успеешь, дескать, заступить малому дорогу — режь. Уйдет — тебя на ножи поднимем. А сам — в корчму. Мою уже, стало быть…

— И что?

— Не нашел. Думал, все, конец. А потом оказалось, что Сыч вовсе из стольного куда-то на полночь подался. Мне-то чо? Уехал, значит, я ему без надобности… И вот, спустя столько времени, снова объявился. Я уж с жизнью распрощался — за мной, смекаю, явилось идолище. Ан нет. Тогда-то он мне вас и припоручил…

Ждан замолк, сгорбившись и вобрав голову в плечи. По всему было видно, что сказать ему боле нечего.

— Всё? — задал первый свой вопрос Ромей таким бесцветным тоном, что рябой еще больше скукожился и даже мелко затрясся. Обращался-то степняк не к нему, а к Перстню. Всем ведь ведомо, что негоже разговаривать с тем, кого сейчас собираешься порешить.

— Нет! — вскрикнул, заметив это, рябой. — Не всё! После того, как ко мне давеча Сыч наведался, видел я и этого…Никодима.

— Что?! — опережая вопрос Перстня, взвился Яков.

— Эта гадина пьёт столько, что таиться ему бесполезно. Кто с ним знаком — а в кабаках это очень многие — тут же признали и донесли мне.

— Где он?

— Скажу, коль живота не лишите. Уж этого лешего заморского, что отца моего в могилу свел, выгораживать не стану…

10. Поклёп

— Да что ты им, как тряпкой мокрой машешь?! Кисть! Кисть твёрже держи. Ты рубишь, или мух пугаешь? В сече будешь так мечом вертеть, вмиг башку оттяпают, — Котел вольготно пристроил солидное тело на завалинке в тени клети и строго следил за кутькиными потугами овладеть клинковым боем. — Суются в дружину криворукие всякие, а нам учи их, чтоб уши себе не пообрубали.

Последние слова, хоть и сказаны были об ушах Кутьки, предназначены были вовсе не для них. По княжьему подворью проворно сновали туда-сюда сенные девки, то ли спешащие по каким-то своим челядинским делам, то ли желающие тайком взглянуть на раненого храбреца. Котел, знамо дело, надеялся на последнее.

Время от времени весомо поднимал свою геройскую стать со скамьи, солидно шествовал к неразумному ученику, перенимал у него из рук короткий акинак и терпеливо показывал, как нужно им управляться. Выходило у него это грозно, умело и даже как-то печально. Словно сокол в клетке пытался взмахнуть крыльями.