Антон Шушарин – Арматура (страница 3)

– Что такое «лося»? – поинтересовался Кирилл.

– Меня как зовут?

– Григорий Сергеевич, гражданин начальник.

– Давай, тёпленький, зови засранца, будем разговоры разговаривать, – сотрудник скрылся в кабинете.

– Вроде нормальный мужик, весёлый, – пожал плечами Лёха. – Пупсик, иди Даню зови к начальнику.

– Неопытный, – покачал головой Кирилл.

– Почему это?

– Старший лейтенант всего лишь.

– Зато взрослый. Иди, зови его!

– Сам иди, я уже ходил.

Зыков крикнул: «Выходи, Богдан, начальник ждёт!», и пошёл дальше смотреть телевизор. Для себя Лёха решил, что с Даней Богдановичем он всё-таки дел пока иметь не будет. Во-первых, он блатной, а во-вторых, не по-пацански курить в одиночку. Пусть пупс непонятный тип, но его, Лёху, мог бы позвать.

Даня вышел из туалета и, не чувствуя вины, двинулся к начальнику карантина.

– Присаживайся, – указал на стул старлей. Богданович присел, сложил руки на стол так, чтобы сотрудник видел наколки и перстаки.

– Во-первых, тебя обманули, – указал пальцем на татуировки начальник карантина. – Это здесь не имеет ни цены, ни значения. А знаешь, что имеет?

Даня молчал. Решил не вступать в диалог с врагом.

– Имеет значение ум, характер, сила воли, умение ладить с людьми. Умение найти себя в коллективе других воспитанников, подружиться с ними, делать общее дело. Знаешь, какое?

– Нет.

– Общее дело условно-досрочного освобождения каждого. Никто не хочет пересиживать, всем надо домой. Так?

– Это как посмотреть, – пробурчал Даня. – Бродяге и в тюрьме нормально.

– Пожалуй, ты прав. Да только у нас таких нет. И помнишь, я говорил, что тебя обманули?

– Ну.

– Здесь нет ничего из того, о чем тебе наврали в СИЗО. Нет бугров, нет насилия, тем более красного беспредела, как они говорят. Окажешься в отряде, все поймёшь, и тебе станет стыдно за своё поведение.

Ага, как же. Даня посмотрел на свои заколотые руки. Решил на понт меня взять без разбега. Думает, я глупая наивная лань. Месяцы в СИЗО даром не проходят, знаю я эту песню.

– Надо посмотреть, подумать, – Богданович пожал плечами.

– Больше не кури. Вижу, ты человек авторитетный, слово держишь. Пообещай не курить, а то у меня будут проблемы, а потом и у тебя, – Григорий Сергеевич протянул ладонь для рукопожатия.

– Не надо этого, – Даня смутился, спрятал руки под стол. – Я понял. Не повторится.

Богданович сожалел, что старлею удалось его переиграть, сбить с толку разговорами и вытянуть из него обещание. Ничего, противостояние только началось. Обещание, данное врагу, держать необязательно – арестантская гибкость.

– Отлично, Даня, – Григорий Сергеевич хлопнул в ладоши. – Оставь на столе проводки-прикурки и позови ко мне пухлого Кирилла.

Вздохнув, Богданович выложил проводки. Только в коридоре он сообразил, что Григорий Сергеевич не задал ни одного привычного вопроса: фамилия, статья, срок, семейное положение. Однако, имя он знает. Кажется, он всё знает. Не прост этот Григорий. Но и Богданович не прост, проводки есть запасные.

Даня зашёл в комнату с телеком, сел за парту.

– Пупс, ты следующий.

Кирилл поджал губу, но промолчал, поднялся и пошёл на беседу.

– Что там было? – Лёха выключил телевизор и посмотрел на Богдановича. Даня промолчал.

Пока блатной был у начальника, Лёха с Кириллом поговорили «за жизнь».

– Меня до жути пугает этот Даня, – признался Мамонтов. – Всегда ненавидел блатных. Несмотря на то, что у меня мама сидит смотрящей за отрядом на зоне.

– У тебя мать сидит? – удивился Лёха.

– Говорил уже. Мать сидит за наркоту, отца посадили, когда я был ребёнком, так он и пропал. Старшая сестра сбежала из детдома и тоже исчезла. Такая себе семейка. Творческая. У нас только бабушка адекватная, но я от неё сбежал в Москву.

– Я от бабушки ушел и от дедушки ушел… А зачем? – Лёха искренне не понимал, зачем куда-то бежать, мыкаться по чужим домам, бедовать, когда есть угол и родной человек.

– Мир посмотреть, себя показать. Тесно мне стало в нашем городке.

Лёха усмехнулся. Маленькие карие глазки Кирилла тут же вспыхнули гневом из-под очков.

– Зря смеёшься. Я к четырнадцати годам уже музыкалку закончил по вокалу, пел в заведениях, вёл свою танцевальную группу клаб-дэнса.

– Чего?

– Учил женщин пластично танцевать, – Кирилл скромно поправил очки.

– Ну, а потом?

– В Москве поселился у знакомой. Устроился в одно заведение, там выступал, – Кирилл замялся. Лёха подумал было, что пупс танцевал стриптиз, но, взглянув на фигуру, отогнал эту мысль. – Короче, говорил же, я переодевался и пел попсу.

– Зачем? – Лёха посмотрел на Мамонтова.

– Платили очень хорошо, а я до денег жадный.

– Много?

– Очень.

– А посадили тебя за что?

– Ты знаешь, я человек творческих взглядов, можно сказать даже интеллигент. Мне в этой темнице ужасно душно, – начал издалека Мамонтов. – Много моментов меня пугают. Даже собственная тяжеловесная фамилия. Я вены резал несколько раз. Я личность крайне неуравновешенная.

– Так за что тебя посадили?

– Скажем так, у меня были разборки с одним типом, и это всё закончилось статьей… Хотя были только угрозы.

– Что ты сделал-то? – допытывался Лёха, которому стало не по себе рядом с этими фриками. Один косит под блатного пахана, второй и того чище. Таких «самородков» в жизни Зыков ещё не встречал.

Вопрос повис в воздухе. Хлопнула дверь, вернулся хмурый Богданович, отвернулся к окну и ушёл в свои мысли. Мамонтов отправился к воспитателю. Лёха терпеливо ждал, когда его вызовут. Ему нечего скрывать, дело у него простое. Скоро восемнадцать, в СИЗО нарушал режим, поэтому характеристика плохая. После совершеннолетия его отправят в исправительную колонию общего режима в родные края. Какая будет там жизнь, Лёха не задумывался. Первый день на «малолетке» выбил почву у него из-под ног.

– Я хочу сделать заявление, – с порога заявил Мамонтов.

– Делай! – кивнул Григорий Сергеевич.

– Я не желаю отбывать наказание на малолетке и прошу направить меня в колонию общего режима.

– Почему?

– Потому что интеллектуально я намного лучше развит. Мне тут делать нечего. Я давно не ребёнок и не хочу среди детей деградировать.

– Я тебя услышал. К сожалению, это невозможно, пока тебе нет восемнадцати. Придётся пожить с нами.

– Жаль, – огорчился Кирилл. – Тогда, может быть, поселите меня отдельно?

– Слушай, – Григорий Сергеевич вытащил из кармана сигарету и понюхал. – Я понимаю. Ты боишься.

– Нет!

– Ты прав. Не боишься. Опасаешься. Дело в том, что ты особенный, – начальник наклонился к Кириллу и понизил голос. – Ты талант. А талант совсем не от Бога. Ангелы завидуют людям, потому что не способны к творчеству. Значит, талант это дар с иной стороны. И порок сопутствует таланту.