Антон Шугалей – Апокалипсис всегда. Психология религии и духовности (страница 4)
Точно такая же схема посвящения была и в воинских коллективах: в дружину приходит новобранец, его раздевают, старую одежду сжигают, волосы сбривают, он совершает ритуальное омовение, и ему дают новое воинское имя. В современной армии уже нет той смысловой нагрузки, которая была ранее, но остались те же действия: смена одежды, первая воинская стрижка и мытье в бане. Таким образом, рудименты древнего ритуала, символизирующего рождение человека в новом качестве, сохранились во многих аспектах жизни, что подтверждает их внехристианское происхождение. Христианство этот ритуал просто восприняло и нагрузило новым смыслом.
Поэтому привязка праздника Крещения Господня к крещению как таковому несколько натянута. В сюжете крещения Иоанном Иисуса речь идет не о принятии христианства, а о ритуальном омовении от скверны. При этом Иоанн делает акцент на очищении внутренней скверны, именно поэтому в другом стихе будет сказано, что они приходили и исповедовали свои грехи. Так фокус смещается с внешнего на внутреннее: «И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились [
Мк. 1:6 «Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед».
Описание Иоанна помогает составить его образ: одежда из верблюжьего волоса должна быть колючей, неприятной наощупь; акриды – это саранча, важнейший источник белка в пустынях, т. е. необходимая, но далеко не самая изысканная пища. Создается впечатление, что Иоанн выглядел несколько дико, что отмечено и в иконографии – он всегда изображается с растрепанными волосами.
Здесь стоит обратить внимание на один интересный момент. Иоанн и Иисус – родственники. Первый выглядит чудно́, второй вполне благообразно. Один живет в неблагоприятных условиях в пустыне, второй приходит к нему для омовения. Стоит вспомнить историю с извечной враждой двух братьев, описание которой мы встречаем еще в книге Бытия. Каин, более близкий к земле и дикий, убил более цивилизованного Авеля. Изображающийся косматым Исав постоянно враждует с благовидным Иаковом. Если приподнять совсем древний пласт, где базируются эти образы, обнаружится, что «дикий» брат убивает того, кто хоть немного приподнимает голову над животным миром. В лице Иоанна и Иисуса мы видим те же архетипы двух братьев, один из которых диковат и достаточно суров, а второй кроток и милосерден. Конечно, никто не связывал Исава, Каина и Иоанна, параллель между этими образами не настолько очевидна, к тому же многие сюжеты возникают не из какого-то сознательного намерения – авторы бессознательно описывают внутренние архетипы, сути которых могут до конца не понимать. То есть в сцене омовения Иисуса мы видим новый баланс в архетипической паре двух братьев: наконец вражда дикого и просвещенного прекращается.
Иисус крестится не потому, что ему необходимо избавиться от грехов. Он безгрешен, речь здесь идет о другом. Вода не только символизирует смерть, но во всех психологических интерпретациях представляет глубокое бессознательное. Если мы говорим об архетипических снах или сказках, везде, где возникают образы плавания или опускания в воду, мы сталкиваемся с погружением в бессознательное. Здесь Иоанн Предтеча выступает в роли старшего брата, эволюционно более близкого к животному, и значит, бессознательному. И именно на этом фундаменте вырастает новый человек. Культурный человек больше не пытается победить своего дикого предка. Этот библейский сюжет показывает, что человеческое сознание доросло до уровня, когда «старый» человек благословляет в путь «нового», потому что новый смог погрузиться в бессознательное и принять его. Между ними больше нет оппозиции и соперничества. Иисус ничего не отнимает и не требует у Иоанна, а тот сам отдает ему.
Если связать крещение с последующим отсечением главы Иоанна, получается полноценный архетипический сценарий, где дикое прошлое фактически обезглавливается, и на его место приходит новая глава в прямом и переносном смысле – сам Иисус. Поэтому вся история с омовением представляет собой легальную передачу прав от старшего к младшему.
Мк. 1:7 «И проповедовал, говоря: идет за мной Сильнейший меня, у Которого я не достоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его».
Развязыванием обувных ремней и омовением ног в древности занимался самый маргинальный пласт рабов, они даже считались нечистыми, как каста неприкасаемых. С ними в этом стихе сравнивает себя Иоанн.
История с вытеснением, обесцениванием животной стороны – характерная черта культурного человека. Лучше всего этот процесс известен по вытеснению сексуальности как нечистого процесса, потому что секс – это животная функция. В ветхозаветной традиции вследствие такого вытеснения появилась категория условно «нечистых» животных – свиньи, собаки, кролики, зайцы (при этом другие животные становились основой для культуры, символами земледельческой аграрной цивилизации). Это же стремление отвергнуть животное начало привело к тому, что в обществе до сих пор табуирована обсценная лексика: матерные слова восходят к очевидным физическим процессам. Вообще праязык представляет собой весьма простые формы общения, вытекающие из реально испытываемого эмоционального состояния. Древние использовали слова, состоявшие из одного-двух слогов и обозначавшие конкретный процесс. Многие из этих слов остались у нас до сих пор. Например, один из древнейших праиндоевропейских корней *mātēr [матер] – «мать» – восходит к самым первым и жизненно важным звукоподражательным словам, ведь именно освоение этих звуков помогало буквально выжить человеческому детенышу.
Но по вышеописанной аналогии Христос не отвергает бессознательное начало, не вытесняет животной природы, а позволяет ветхому человеку интегрироваться в нового. Он становится олицетворением греческого «логоса» [10]. Старая парадигма [11], история которой начиналась с Адама, теперь включается в новую, и человечество доходит до этого состояния благодаря процессам эволюции сознания.
Мк. 1.8–9 «Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым. И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и крестился от Иоанна в Иордане».
Фактически это надо понимать так: «Я омывал вас водою, а Он будет омывать вас Духом Святым (то есть обновлять). И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и омылся от Иоанна в Иордане». Иоанн омывает Иисуса – погружает его в воду, то есть в прошедшее, ветхое, бессознательное. Омовение, таким образом, становится символом нового этапа развития сознания, интегрирующего, а не вытесняющего бессознательное, символом смены парадигм, пусть и не осознаваемым евангелистами по причине своей глубокой архетипичности.
Глава 2
Мк. 1:10–15
Дух в виде голубя – Искушение в пустыне – Приблизилось Царствие Божие
Мк. 1:10 «И когда выходил из воды, тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, сходящего на Него».
Сравнение Духа с голубем прочно вошло в культуру. Но на самом деле традиция изображать голубя как символ мира и Святого Духа не должна была вырасти из этого текста, потому что Марк не рассказывает в нем про голубя, а отсылает к книге Бытия, и акцент он делает вообще не на птице, хотя она и присутствует в тексте.
Евангелие от Марка с самых первых слов отсылает нас к самой первой книге Библии – к Бытию, истории о сотворении мира. Там есть такие слова: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1:1–2). В оригинальном тексте действие Духа Божия передано словом, которое не вполне соответствует переводу «носился» или «летал». Там употреблен глагол, который в еврейском фольклоре обозначал действие птицы, опускающейся на свое гнездо. Слово описывает именно момент, когда птица, подлетев к гнезду, машет крыльями и садится, то есть уже не летит, но в то же время еще не опустилась. Поэтому под Духом Божиим, который «носился над водою», здесь, скорее, подразумевается определенное состояние Духа, который «высиживает» материю. Это принцип некоторого соединения материи и духа, только в Бытии мы все это видим в глобальных масштабах: есть Земля, безвидна и пуста, и Дух Божий, который на нее опускается. Это все – поэзия, и не стоит понимать ее буквально. Обратите внимание, что в книге Бытия нет намека на голубя, но принцип тот же самый: Дух над водой подобен птице, опускающейся на свое гнездо – то есть на свое место. Этот образ имеет отношение к разделению на верх и низ, на материю и дух. Евангелист обыгрывает те же формы: вода и Дух Божий, который, подобно птице, опускается на Иисуса, как «на свое гнездо», то есть на то место, где он и должен быть.
В реальности голуби не представляют собой что-то романтичное и возвышенное: это птицы, которые питаются на помойках и переносят заболевания. А если взять в расчет, что речь идет о Палестине, это вообще другая птица – горлица, а не голубь. То есть в библейском тексте это исключительно поэтический образ. Изображение голубя на иконе Крещения Господня объясняется особенностями иконографии – так же, как в контексте Пятидесятницы в качестве символа Духа используются языки пламени. Голубь не является ипостасным изображением Святого Духа: по канонам его нельзя изображать в виде голубя нигде, кроме иконы Крещения (существуют конкретные постановления Вселенских Соборов, запрещающие подобную практику). В принципе нет никакого изображения Духа, потому что он ни в ком не воплощался. Если бы Дух действительно воплотился в голубе как реальной птице, следовало бы отнестись к нему более внимательно: мы поклоняемся Иисусу Христу, в котором воплощается Бог, тогда почему бы не взять и голубя. Но, видимо, никакого голубя не было, его можно осмыслять только как образ. Поэтому изображение голубя на других иконах (кроме Крещения), в других контекстах и уж тем более в полной оторванности от контекста, например, над Царскими Вратами, – это самодеятельность.