Антон Щегулин – Хрусталь (страница 76)

Поймал себя на мысли, что меня и самого прошибает насквозь, глаза на мокром месте, попытался расслабиться и уткнуться ей в плечо, но ничего не вышло, не умею я рыдать как баба. Да и отошёл довольно быстро, как будто пелена спала, и я подумал про себя: «Да что это я вообще?». С возрастом становишься сентиментальнее в одних вопросах и жёстче в других.

Так мы и провели вечер в объятиях, Ксюша даже не приставала. Возможно, ей не нужен был любовник, возможно ей нужен был человек, который наконец признает, что она не пустое место, что она имеет ценность, что она часть семьи. Я ей сказал, что она мне как дочь. Кажется, её это расстроило, но избавиться от этого чувства я не мог, хотелось быть искренним в ту секунду.

Оживший окончательно, я начал вспоминать что же меня так воодушевляло раньше? Оказалось, что я совершенно позабыл как жить, как получать удовольствие от жизни, как дышать… В текущих условиях забыть всё было нетрудно. На дворе уже декабрь, скоро новый год, а город вымирал на глазах и никуда было от этого не деться.

Однако, хорошие новости иногда мелькали. Электричество перестало выключаться. Отопление стало стабильным, судя по слухам, ситуация на фронте менялась, поговаривали даже, что здесь не нужно такое большое количество контингента, что скоро прилежащие территории, где находится противник возьмут в клещи и выкурят врага. Но как оно на самом деле вопрос открытый. Лично мне сводки никто не приносил.

Всё это никак не отменяло пустых улочек с чёрными окнами в домах, откуда уехали некогда жившие здесь люди. Многие заведения в городе закрылись, в том числе мой любимый и одновременно ненавистный «мостик». Но остались некоторые подвальные полулегальные питейки, где как правило отрывались военные. В другое время это были бы худшие места, чтобы провести там время, но сейчас я только в такие и ходил, слушал истории, байки, надирался в щи с фактическими товарищами по оружию, рассказывал истории о том, как видел здесь пальму, но никто мне не верил, говорили, что я поехавший доктор. Хотя какой к чёрту доктор? Я фельдшер. Не один вечер закончился тем, что я, обнимаясь с вояками в увольнении шёл по улице и горланил все песни, которые только приходили в голову, начиная с блатных и заканчивая жутчайшей попсой, от которой некоторые из них тоже дурели не по детски.

В один из вечеров вы с ещё тремя мужиками ввалились ко мне на хату, притащив гитару и начали орать песенки, что было мочи, как говорится, рвать душу. Ксюша в этот момент сидела в спальне и тряслась, ибо такие ситуации её сильно пугали. Как водится, один из моих новых друзей перепутал дверь туалета и спальни, ввалился внутрь и начал приставать к Солнцевой, а я заметил это не сразу. Лишь её вопль меня образумил, я влетел внутрь оттащил его за шкирбан да ещё и пнул вдобавок, чтобы неповадно было. В голове пульсировала страшная мысль, что мне придётся сейчас защищать её от всех троих, но всё закончилось совершенно иначе. Пьяного дебошира свои же отчитали так, что ему пришлось прислониться к стенке в полусидячем положении и держать тридцать ударов по бёдрам с ноги за беспредел и приставания к девушке хорошего, честного и правильного человека - меня. Если не выдерживает, то всё по-новой. Больнее всего ему пришлось, когда наступила моя очередь. Удар ногой у меня был всегда хорошо поставлен, и с первой же попытки я вышиб его из стойки, а он сам взмолился, чтобы это прекратилось. Сослуживцы начали гоготать во весь голос, после чего мы продолжили играть на гитаре и петь песни, а дебошир скромненько сидел и подпевал.

Глава тридцать вторая

На этом моё оживление не закончилось, я внезапно вспомнил те мгновения с Софьей, когда она меня лечила и проникся к ней какими-то новыми, совершенно неведомыми доселе чувствами. Словно её образ, и моё отношение к ней успешно прошли проверку временем. Будь она какой-нибудь девчушкой, не стоящей того, чтобы я о ней вспоминал, то наверняка бы и не вспомнил. Но в поисках светлого, ясного, прекрасного в своей голове я наткнулся именно на неё. Долгое время не мог найти ни одного аргумента, чтобы позвонить, так как много воды утекло, да и не видел я её в больнице, притом, что бывал там часто. И всё же, не найдя ни одного аргумента «за», я всё равно поднял свой мастерфон и набрал заветные цифры.

Конечно же ответа не последовало. Лишь долгие, протяжные гудки, за которыми скорее всего следовала вполне закономерная реакция – удаление номера и вычёркивание из списка надежд. Я выдохнул, расстроился и даже хотел в очередной раз напиться, ибо этот процесс помогал мне отвлекаться от дурных мыслей. Но через пару мгновений, мастерфон завибрировал, и я подорвался как ошпаренный.

Софья!

Подняв трубку, я буквально трясся от волнения и говорил слишком громко, неестественно громко.

- Софья! Софья, привет… Я так рад, ты не представляешь.

- Кто это?

- Это… - Она удалила номер или она меня не помнит, или того хуже не хочет помнить. – Это Григорий… Григорий Теплинин. Тот самый многострадальный, ха! Мы ещё с вами договаривались о свидании.

Господи, что я несу? Почему «с вами», и какого чёрта я решил вспомнить о свидании? Идиот.

На другом конце повисло томное молчание секунд на тридцать, и это меня чуть ли не выбило из колеи, которая и без того едва ощущалась.

- Ах вот оно что, не прошло и года.

Тон был саркастический.

- Да, простите меня, пожалуйста… Я…

Да почему я говорю с ней на «вы».

- Прекрати уже говорить со мной на «вы», ты пьян что ли?

- Да, извини. Я знаю, что с моей стороны было форменным свинством не звонить и не писать всё это время. Чувствую себя абсолютным дураком и… Я хочу исправиться.

Она вздохнула.

- Ну исправься.

- Когда ты дежуришь?

- Ой, если скажу это будет слишком просто…

Она злится! Она злится на меня! Невозможно описать то, как несказанно я был рад тому, что она на меня злится.

- Да, согласен. Я сам выясню.

- Но учитывай, что я могу и не захотеть с тобой говорить.

В голосе чувствовался повелительный тон, обида и конечно же злоба на меня. Много злобы. Я купался в её хоть и тщательно скрываемой, но так явно ощущаемой злости на мою никчёмную персону.

- Нет, всё в порядке. Я тебя услышал. Ещё раз извини. И да, я знаю, мужчину красят не слова. Ты не та девушка, которую можно подкупить словами.

На другом конце послышался недовольный цок.

- Ну-ну, Дон Хуан Де Марко.

- Ты любишь это произведение?

- Я его ненавижу. Всё, извини, мне некогда. Пока.

Я повесил трубку, а сам распластался на кровати с широченной улыбкой на лице. Нет ничего лучше, чем добиваться расположения той, которая этого заслуживает. Но ещё больше я радовался тому, что она находится здесь в Елльске. Даже если у нас ничего не получится, я хотя бы посмотрю на неё. Хотя бы пообщаюсь…

* * * * *

По проверенному каналу я снова достал цветы, на этот раз они выглядели даже лучше. Пришлось заплатить за этот жалкий букетик баснословные деньги, но оно того стоило. На моё счастье, я быстренько понял, когда у Софьи дежурство и решил наведаться тогда, когда нам удастся нормально пообщаться – ближе к ночи. Когда дома появились розы, Ксюша вновь обомлела, но мне пришлось её расстроить, и она снова чуть не вспылила. Еле-еле спас букет от её темперамента.

Меня радовало то, что она взрослеет не по дням, а по часам. Это уже была уверенная в себе дама, которая знает себе цену. Она прекратила свои попытки меня завоевать, но отголоски тех чувств периодически давали о себе знать. Поэтому я всё ещё иногда собирал осколки разбитых чашек, а пару раз в меня прилетела моя собственная книга. Что поделать, темперамент у неё хлёсткий. Чем-то напоминала мне Нику, та чуть что, сразу вспыхивала как спичка.

До прихода в больницу, я договорился с охранником, которого уже давно знал, поэтому попасть в нужное отделение не составило труда. Сил было столько, что мне казалось, я способен свернуть горы. В руках этот несчастный букет, за спиной гитара, в кармане дефицитная ныне в Елльске тёмная шоколадка.

Тишина в отделении хирургии, свет в коридорах приглушён, в палатах – темнота, пациенты спят. Я крадусь на цыпочках и прислушиваюсь к каждому шороху. Но тут словно царил Морфей, даже храпа не было. Хотя казалось бы… Добравшись до ординаторской, я аккуратно приоткрыл дверь и обнаружил, что там темно и тихо. Вглядываясь этот мрак, мне хотелось понять, есть ли внутри кто или нет, но сделать это не открыв дверь полностью, было нельзя. Поэтому я начал толкать скрипучую дверцу вперёд, пока свет не упал на одну из спящих дежурных. Картина оказалась поистине прекрасная, девушка спала в хирургичке и трусах, при этом ей видимо было жарко ночью и она раскрылась. Моему взору предстала восхитительная, округлая упругая задница и частично оголённая спина. Владелица сих прелестей, видимо почувствовала что-то неладное, сначала накрылась, а затем уже прикрытая села на кушетке и глядела в мою сторону сощурившись от света, идущего из коридора.

- Что-то случилось? Если вам надо переставить капельницу, то позовите медсестру…

Я опешил, когда понял, что передо мной Софья. Её прелестное, недовольное, заспанное личико пробудило во мне целый ворох чувств, в горле застрял ком, и слова просто потерялись в дебрях моей памяти. Остались лишь звуки.