Антон Рай – Арт-пытка, или ГКП (страница 2)

Ну так очевидно, что я и не герой Чехова, да и в конечном счете я предпочел делу, признаваемому в обществе настоящим, то есть бизнесу, какое-то дело весьма сомнительное, то есть реально стоящее. Так уж выходит, что Культура с большой буквы всегда вызывает некоторые подозрения у некоторых чересчур живых современников. В этом смысле, я думаю, что иногда прямо полезно, когда у культурного человека наблюдается отток, упадок жизненной энергии, – иначе ему никак не усидеть ни с книжкой в руках, ни на «классическом» концерте. Томский.

Вы опять-таки на всех производите впечатление не просто энергичного, а гипер-энергичного человека. Крот.

Я опять-таки – руководитель, человек действия, а всякое руководство требует энергии. Но может быть именно поэтому я сам и не писатель, и не философ, – именно потому, что слишком уж энергичен, слишком вовлечен в действительную жизнь. Томский.

Сомнительный тезис – многие писатели (и даже мыслители) отличались скорее избыточной энергией. Толстой, Маркс – те еще живчики были. Крот.

Так эта их чрезмерная «живость» и приводила к тому, что они вовлекались в общественную жизнь, видели себя руководителями людей, а не букв. Хотя, вообще говоря, тезис об оттоке энергии действительно сомнительный. Творческий человек переплавляет жизненную энергию в творчество, но, очевидно, максимум творчества требует и максимума энергии для переплавки. Не зря и Шопенгауэр говорил, что гениальных людей всегда находили особенно пылкими, хотя вовсе и не все пылкие люди гениальны. Что касается Толстого и Маркса… Мир легко обошелся бы без толстовских общин, а вот без «Войны и мира» – никак. С марксизмом дело обстоит посложнее, но, в целом, итогом жизни Маркса, очевидно, является «Капитал», а не «Интернационал». Томский. 2

Не очевидно – марксисты никогда не согласятся с вами. Крот.

Не согласятся, но у нас сейчас нет времени спорить с ними, к тому же о марксизме нам все равно еще придется поговорить подробнее. Томский.

Вот как? Что ж, поговорим… А вторая проблема? Крот.

Вторая? Томский.

Вы сказали: «Тут возникает две проблемы»; первая – это любовь или нелюбовь к Культуре с большой буквы, а – вторая? Крот.

Ах, да. Вторая – это отношение к общественной культурной жизни в целом. Здесь я, надо сказать, во многом согласен с вами – в ней много мертвечины, причем опять-таки мертвечины двоякой. С одной стороны – это именно что превращение культуры в некую сонную забаву для «приличной публики»; с другой – поле разнузданного эксперимента для публики «неприличной». Томский.

А чем приличная публика отличается от неприличной? Крот.

Сейчас уже почти ничем; раньше она отличалась своим общественным положением; чаще всего её называли буржуазной публикой. Приличная публика – люди, имеющие средства и положение в обществе и отстаивающие ценности этого общества. Искусство для них – своего рода духовный десерт после сытного материального блюда. Соответственно, неприличная публика – всякого рода отщепенцы, студенты, бунтари с причиной и без, и прочая, и прочая. Их искусство – всякого рода эпатаж, пощечина общественному вкусу, бунт против всего понятного, привычного и, как следствие, ручного. Но сегодня все перемешалось – авангардное, контркультурное искусство превратилось в такую же забаву, как и классическое; приличная публика охотно идет на всякие «неприличные» перформансы; эпатаж давно стал ручным и обыденным. Томский.

И вам это не нравится? Крот.

А мы изначально находимся вне этой системы координат. Мы чтим классику, но при этом выпадаем из «приличного общества», – однако, выпадая, не бунтуем против него. Томский.

Хорошо бы развить этот тезис. Крот.

Разовьем, обязательно разовьем, но – чуть позже. Томский.

Все у вас «на потом» откладывается – и Маркс, и бунт против Общества. Крот.

Поверьте, обо всем поговорим, но для начала нам надо определиться с идейными основаниями, на которых выросло и покоится, то есть не покоится, но бурлит наше сообщество – тогда все будет понятнее. Томский.

Значит, пора взяться за основы. Но пока я спрошу о другом: вы уже несколько раз сказали о Культуре с большой буквы, очевидно, противопоставляя её какой-то культуре с маленькой буквы. В чем суть этого противопоставления, чем различаются эти две культуры? Или – тоже потом расскажете? Крот.

Нет, почему, можно и сейчас. Культура с большой буквы – это всего лишь обозначение для высшего пласта культуры, то есть для того, что остается в истории культуры. Пока что я скажу так, хотя по сути это и неверно. Томский.

Зачем же вы говорите , если это неверно? Крот. так

Затем, что в противном случае мне пришлось бы делать очень много уточнений, время для которых еще не пришло. Так что и здесь я тоже «потом уточню».В общем, Культура с большой буквы – это высший пласт культуры, а вот что касается места в истории – нам еще придется об этом поговорить. Томский.

Тогда задам следующий вопрос: рок-музыка останется в истории? Крот.

Хорошенький вопрос! Томский.

Вполне законный. Крот.

Может и законный, но для меня он не имеет смысла – зато для меня очевидна несопоставимость таких фигур, как, например, Моцарт, Бах или Бетховен с такими фигурами как Джон Леннон, Джим Моррисон или Тилль Линдеманн. Томский.

А, по-моему, «Битлз» стали просто-таки одним из символов двадцатого века, и, следовательно, как минимум их место в истории незыблемо. Это же чистой воды классика! Крот.

И о слове «классика» мы тоже поговорим, потому что оно тоже по большому счету неудовлетворительно. Слово «классика» словно бы и придумано как раз для того, чтобы, услышав его, зевнуть, – таковы издержки школьнического принудительного вбивания в голову классических текстов. Томский.

Вот так сюрприз, – а я-то был уверен, что вы и назовете Культуру с большой буквы классической культурой. Крот.

Нет, не назову. Томский.

И все равно «Битлз» останутся в истории. Крот.

В истории может, и останутся, – тут как раз, в отличие от несопоставимости Леннона с Моцартом, не все очевидно. Томский.

Далеко не все. Но и сама постановка вопроса, по-моему, не совсем очевидна. То есть я хочу сказать: стоит ли воспринимать современную культуру как культуру то ли с большой, то ли с маленькой буквы? Не все ли равно? История все и так расставит по своим местам. А вот если мы сами начнем подходить к культуре с классическими мерками, то будем только душить её. Это, мол, не Бах, а это не Моцарт. Крот.

Ну, тут я скорее с вами согласен. Хотя и не совсем. Согласен в том плане, что действительно нет смысла заставлять кого-то быть Бахом. Даже Моцарт – и тот ведь не был Бахом. Но я не согласен с тем, что надо отказаться от понятия «Культуры с большой буквы» как мерила для культуры. Иметь представление о том, что в Культуре возможно высшее её проявление совершенно необходимо. И для художника, и для зрителя, и особенно для такого сообщества как ГКП. Ведь собственно культура и становится культурой, только когда она становится Культурой с большой буквы. Только высший пласт Культуры имеет реальное культурное значение. Томский.

Ну, это – явная ерунда. Крот.

Это – истина. Томский.

И вы можете обосновать или хотя бы пояснить эту истину? Крот.

Могу, но – потом. Как раз, когда речь зайдет об истории культуры. Томский.

03. Мат – это плохо

Хорошо. Тогда я задам еще один вопрос. А какое ваше отношение, например, к мату? Крот.

Отрицательное. Даже резко отрицательное. Томский.

О, господи! Только не говорите, что ругаться матом – плохо! Крот.

Конечно, плохо. Ребята, ну давайте мы все-таки будем эволюционировать, а не деградировать. А матерящийся человек безусловно деградирует. Опять-таки: «Человек – это звучит гордо», и так далее, а матерящийся человек гордо не звучит. Можно сказать и проще – давайте попросту будем культурными людьми. А материться – это крайне некультурно. Томский.

Подождите, подождите. Мат – неотъемлемая часть человеческой речи; игнорировать мат, значит, как раз-таки игнорировать важнейший пласт человеческого словотворчества, то есть именно культуры. Крот.

Э, нет. Мат – это словотворчество масс и, соответственно, неотъемлемая часть масс-культуры. Но ГКП к масс-культуре никакого отношения не имеет. Равно как и масс-культура не имеет отношения к Культуре с большой буквы. Видите, вопрос массовости оказывается важным во многих аспектах. Томский.

Возможно. Но знаете, на что похожи ваши речи? Они очень похожи на речи дяденек-ханжей из каких-нибудь худсоветов прошлого или тех же дяденек в новых личинах, периодически озабочивающихся нравственностью в инете сегодня. Чинуши любят критиковать мат и даже периодически стремятся запретить его. Народ просто смеется над ними и продолжает себе весело материться несмотря ни на какие глупые запреты. Крот.

Понимаете, при такого рода противопоставлении я бы тоже скорее выступил на стороне народа, а не чинуш, но это бессмысленное для меня и для нас противопоставление, – потому что мы и не народ, и не чинуши. Да и я весьма далек от того, чтобы кому-то ругаться матом. Ругайтесь, если уж сами себя не уважаете. В нашем сообществе никакого прямого запрета на мат нет, но как-то так получается, что материться наших авторов не тянет. Как рэперы не могут не материться, так наши авторы – не могут материться. Вопрос среды. Томский. запрещать