Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 77)
– Отличное впечатление, – перевёл Мак. – Очень много пространство. Много лес… Леса. Очень красивый ваш церкви в Москве. Как… чеснок. Крыши как чесноки.
Представьте: я ждал этой встречи всю жизнь. Знал, что она невозможна, но в глубине души всегда верил, почти как в алмазную гусеницу. Маменька говорила, что доктор приедет, теперь уже наверняка, вот-вот, на следующей неделе, через три дня, через два, – а я думал, что снова сорвётся, снова отложат, перенесут или заменят Мэтью кем-то другим. Я думал, как его поразит наше сходство. Сказочный принц найдёт пропавшего близнеца, заберёт к себе в голливудский дворец… Пусть даже не заберёт: мы окажемся в одном кадре, померимся, кто из нас чего стоит!..
Теперь он был здесь, а мериться мне было нечем. Я был пустой. Мёртвый. А он – полностью упакованный в своё сияние, как в целлофан. По-моему, он вообще не заметил нашего внешнего сходства. Целмс – тот хотя бы учитывал, что я есть, просто предпочитал играть сам с собой, ему так казалось надёжней. А этот – не видел меня в упор, я был ему абсолютно не интересен…
– Доктор Хаммерстайн просит аккуратно сказать все детали из ваш случай. Военный случай, не так ли?
Я пробубнил то же самое, что когда-то так живо и страстно рассказывал другу детства: про гранату, которая свистнула «будто птичка в быстром полёте», про «чёрный мячик», который «вертелся как живой»…
– Какой… какая дистанция? – перевёл Мак вопрос доктора. – Сколько фут от ваш? Как до клóзет?
При слове «клóзет» Мэтью показал на стенной шкаф. Надо сказать, он работал вполне добросовестно, чётко. Внимательно слушал меня, не глядя на переводчика, кивал, будто бы подтверждались его догадки. Интересно, подумал я, сколько ему заплатили за этот съёмочный день? Столько, сколько мне за год? Или больше? Миллион долларов? Два? Действительно, отчего бы не покивать…
После нескольких уточнений (долго ли продолжалась потеря сознания после взрыва? были ли «внешние повреждения»?), Йович-Хаммерстайн перемолвился со своим спутником и произнёс куртуазную фразу[18], с которой я начал это письмо.
– Ваше сиятельство делает милость раздеться? – перевёл Мак. – Вполне, совершенно раздеться, да. Можно оставить ваш пэнтс… нижний бельё.
Я видел довольно много спектаклей на неизвестных мне языках (тот же Целмс показывал нам, студентам, свои латвийские записи): если хорошая постановка, актёры хорошие, то слова не нужны. Даже наоборот, понятнее отношения между людьми: текст не отвлекает. Когда огромная русская
Стараясь не прижиматься и всё-таки прижимаясь грудью, Дуняша одной рукой обняла меня за спину, другую подсунула под колени и перенесла меня на кровать. Обращаясь уже не ко мне, а к Дуняше, Мэтью показал жестом, что нужно перевернуть меня на живот. Рукой в перчатке дотронулся до моей нестерильной туземной спины.
Ну что? – думал я. Хотел побыть со звездой в одном кадре? Давай, наслаждайся.
В одних подштанниках на завязках, голый, белый, со всеми своими рыхлыми складками, лежал и чувствовал, как меня сверлят десятки камер.
Мэтью с клетчатым осматривали меня, щупали, переговаривались по-английски, мне не переводили. Наверно, зрителям дали закадровый перевод. А я – просто объект, анатомический экспонат. Экспонату незачем знать, что о нём говорят: он лежит и лежит себе, каши не просит. Хотел быть «телом – и только телом»? Пожалуйста…
Опять пришла мысль, которая оглушила меня при появлении Машки. Вдруг и правда вся эта огромная сложная многолюдная многомиллионная машинерия была устроена не для зрителей, а для меня одного? Всё, начиная с того разговора, когда я сидел в наушниках в аппаратной – и заканчивая появлением Йовича. А может, с Дуняшей тоже произошло не случайно? Может, всё это какой-то невероятный эксперимент… надо мной? Но зачем? Что он значит? Что требуется доказать?..
– Доктор не видит, что паралич может иметь физический резон. Доктор решительно утверждает, что здесь есть потрясение от контузия, исключительно нарушение ваш электромагнетический баланс… разрыв электромагнетический баланс! – изрёк Мак.
А Мэтью Йович изобразил этот «разрыв» пластически, как бы с усилием что-то невидимое растянув: и впрямь его пальцы словно бы удлинились. Ишь ты, подумал я. Мим.
Он спросил что-то ещё с лучезарной улыбкой, по-прежнему не видя меня в упор из-под своего целлофана.
– Доктор спрашивает про ваш предпочтительный танец. Танцы. Ваш любимый танцы.
– Мазурка… англез.
Они же из Англии, подумал я, так что пусть будет англез, какая разница.
– Доктор уверен, что в очень короткий время вы пойти танцевать. Даже лучше, чем раньше!
Последовала демонстрация чудодейственного эликсира. Довольно тяжёлая и на вид прочная колба с какой-то масляной жидкостью была извлечена из саквояжа и водружена на стол с такими предосторожностями, будто ей мог повредить лишний вздох.
– Каждый утро берёт пять дропс… пять капель в чашка воды. Варёный вода. Месяц, два месяца ваш электромагнетический баланс может восстановиться. Месяц нет изменений. Не может чувствовать. Но в один прекрасный утро…
Мэтью щёлкнул пальцами.
– После выздоровление доктор Хаммерстайн с абсолютный уверенность приглашает ваш в Лондон.
– После долговой ямы.
– Что?
– Сколько я должен доктору за визит и за этот…
– Все расходы за путешествие, пребывание, практика и эликсир берёт госпожа баронесса фон Функе.
Услышав знакомое имя, Мэтью разулыбался и закивал:
– Леди Мэри!
Леди Мэри, подумал я. Вот как вышло. Леди Мэри послал, а с Дуняшей…
Прощаясь, Мэтью подал мне руку в перчатке. Оглянулся как бы с недоумением: и это всё? Ничего больше не нужно?
Мне было видно: он чувствовал, что не потратился, не наигрался. По-актёрски, по-лицедейски ему хотелось поставить внятную точку. Кажется, он в первый раз сконцентрировал на мне взгляд, потом посмотрел на Дуняшу, как бы объединив нас, и выдал ещё какую-то фразу – мне показалось, не по сценарию, а от себя.
– Каждый имеет скелетон в клóзет, – перевёл Мак. – Скелет.
– Что? – сказал я.
Тогда Мэтью Йович мне подмигнул и добавил ещё что-то короткое, причём последнее слово было «лав»[19]. Про нас с Дуняшей.
Фак ю, – ответил бы я вполголоса, если бы мы с ним были на сцене. Но здесь, с микрофоном в ухе, в прямом эфире, не смог. Не рискнул.
Я вспомнил вчерашнюю безответную, беззащитную тушу: чем меньше на ней было одежды, тем она казалась огромнее.
И сразу же – чувство гадливости, жалости и стыда, как будто избил кого-то покорного, кто не сопротивлялся.
Чувство какой-то огромной потери.
Вспомнил, как пена, которая только что была радужной и пушистой, на полу высохла корками и превратилась в ошмётки, в розово-серую грязь.
Я пишу эти строки 30 августа. Послезавтра мы открываем второй сезон «Дома Орловых».
259-я серия, первая в новом сезоне, должна получиться ударной, но дальше – полный туман. Рейтинги летом очень сползли. В коллективе разброд. А. пытается как-то тянуть, но сил мало. Маменька вообще еле жива. Гололобова явно уже навострила лыжи. То ли сошла с ума от собственного величия, то ли просто устала. У меня серьёзные опасения, не захочет ли Гололобова хлопнуть дверью погромче. Иначе как понимать её манифест («Одна и та же ложь десятилетиями», «Вы любите только власть» и т. д.). После этого выступления (неожиданного не только для А., но и для меня) я сразу пришёл к гендиректору с соответствующим докладом и был уверен, что он её вышвырнет, – но Котэ, к моему великому удивлению, отмахнулся. То ли у него сейчас дела поважнее, то ли чует в воздухе что-то, чего не чувствую я…
Впрочем, для нашего с вами учебника судьба второго сезона не слишком важна. С лихвой хватит того материала, который был собран за девять месяцев. Пора подводить черту. У меня осталось для вас только одно, последнее правило.
Вот оно.
Прежде чем браться за неблагодарное ремесло шоураннера, вы должны честно ответить себе на вопрос:
«Чего я на самом деле хочу?»
Здесь я могу столкнуться с недоумением: почему эта тема всплыла не на первом, как принято, а на последнем уроке?
Скажу. Потому что искренность требует мужества и осознанности. И то и другое приобретается лишь во время пути, пресловутого
«Чего я хочу?» – вопрос очень опасный. Вы должны обнажить своё самое уязвимое, по выражению А., «подбрюшье». И здесь я в качестве вашего проводника обязан пройти над пропастью первым.
Почему я сделался шоураннером? Зачем потратил полгода на редактирование бессвязных писем? Какую цель я преследовал, когда подготовил к печати это пособие, эту книгу?
Чего я хотел?
Я хотел стать писателем.
И не абы каким, не одним из многих (вам уже известен мой оголтелый перфекционизм), а Писателем с большой буквы. Великим писателем. Львом Толстым. (И, в отличие от него, получить-таки Нобелевскую премию.)
В детстве моими самыми драгоценными книжками были «В стране литературных героев» и «Клуб знаменитых капитанов», расшифровки радиопередач. Каждая серия «Клуба» начиналась в библиотеке. Вечером, когда библиотека закрывалась, «в шорохе мышином, в скрипе половиц» со страниц (рифмовавшихся с половицами) сходили литературные персонажи: Робинзон Крузо, капитан Немо и прочие. (Кстати, тот же самый приём использовал В. М. Шукшин в сказке «До третьих петухов».)