Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 74)

Ты обидел самого замечательного актёра – и самого невероятного человека.

Ему твою роль предлагали с первого дня. Я, кстати, поддерживала всеми руками, потому что Артур как актёр сильнее тебя в десять раз. Уж прости. Или не прости, всё равно.

Он отказался из-за тебя. В твою пользу. Сказал: «Ну что вы, ему нужнее».

Когда эта сволочь, твой камердинер, за шесть часов до эфира выставил ультиматум, Артурчик себя предложил. На роль твоего камердинера! Одевать тебя, раздевать, коляску возить. Только чтобы тебе подставить плечо, понимаешь? Я его послала, конечно, и все со мной согласились, что он должен остаться в числе главных драйверов.

Ты его не то что мизинца, ты мизинца у него на ноге не стоишь. Он вообще идеальный. Я такого отношения к профессии уже сто лет не встречала, только у старой гвардии. Благородства такого… Но даже если бы всего этого не было: как ты не понимаешь, что он такой же актёр, как и ты? Так не поступают с партнёрами, это подло…

На тебя излучение, что ли, действует? Во что ты превратился?

Ну ладно. Это всё об стенку горох. В общем, он человек, а ты дрянь.

Поэтому у меня для тебя прощальный подарок. Третий выговор. Ещё не утвердили, но завтра, думаю, утвердят. Чтоб ты знал: это я настояла.

А ещё выбила тебе разговор с Мариной. На будущий вторник. Старалась для тебя. А ты вот как.

Давай, будь здоров.

Выговор я действительно получил, с формулировкой «за физическое насилие на площадке». Подумаешь тоже, «насилие», за нос двумя пальчиками подержал…

В первый момент стало немножко не по себе – вы же помните условия договора: три выговора – и привет. Но неделю я отработал – и что-то никто не спешит меня увольнять. В Библию вклеен сценарий на завтра. Что лишний раз подтверждает: захотят выкинуть – выкинут и без всяких предупреждений. А пока рейтинги им приносишь – не тронут.

Не могу сказать, чтобы Алкина прокурорская речь меня мощно перепахала. Во-первых, Алка всегда имела на меня зуб – с того случая в Брюсовом переулке, когда она мне в любви призналась, а я слинял. Вот если бы я поддался (кабы она была хоть немножко посимпатичней) – глядишь, теперь всё было бы совершенно иначе: и актёр оказался бы лучше я, а не «Артурчик», и «благородство», и «старая школа» – всё это она пела бы про меня… Ничего нет токсичней женской обиды. Проходят десятилетия, а яд свеж и крепок, как в первый день. Так что я всё услышанное от Алки делил на пятьдесят шесть.

Даже, знаете, наоборот: меня удивила Алкина сдержанность. Я хорошо Алку знаю и, как всегда, тонко чувствую интонацию. Если она решила уйти с проекта, что ей мешало топтать меня в своё полное удовольствие, орать матом? А она как будто всё время себя останавливала, притормаживала… Почему? Непонятно…

Да фиг с ней. Есть некоторые девушки, о которых мне думать гораздо приятней и интересней.

Впереди маячит новый сезон – и явно готовятся перемены. Вчера маменька принесла на хвосте: через три дня английский доктор приедет в Москву. Мэтью Йович, мой голливудский двойник. Предвкушение, адреналин… Но главное: доктор обещал Машке, что я встану на ноги. Наконец вылезу из коляски!..

Я думаю, шоураннеры приготовили не один крутой поворот. В рейтингах я стабильно на первом месте, Оленька на втором. Если нас объединить, то наш рейтинг умножится (кажется, в физике называется «резонанс»). Не может быть, чтобы такая простая мысль пришла в голову мне одному…

Вы заметили, что я пишу «вчера», «завтра», «сегодня»? Произошло ещё одно историческое событие: черепаха всё-таки догнала Ахиллеса! Я больше не описываю то, что было полгода назад или месяц назад, – я пишу по горячим следам. Так гораздо естественнее и живее, острее…

На этом новости не кончаются. Завтра князь Мишель сделает Оленьке предложение руки и сердца. В сценарии фигурирует моя встреча с Мишелем (всего несколько слов); потом наш с Оленькой диалог (прочувствованный, хороший), она уходит, я жду – и на этом текст обрывается. Непонятно, приняла она предложение или отвергла. Шоужабы не отказались от своей жлобской политики: держат меня в неизвестности, выбивают живые реакции. Случай с Митенькой ничему их не научил.

Я уверен, что Оленька не пойдёт за Мишеля. Иначе – что? Кто останется в Доме Орловых? Мы с маменькой? Я сразу сдохну – и главное, разбегутся все зрители. Маменька окончательно одряхлела, давно пора с ней проститься. Кроме того, толстый Мишель (Камиль) – совсем, ну совсем не тянет на романтического героя. Если уж кто и похож на героя-любовника (я имею в виду из мелькавших) – это Красовский, дрянь… Хоть он и коротышка…

Мне кажется, зрители будут очень разочарованы, если завтра Оленька скажет Мишелю «да»…

Вряд ли.

Не может быть, нет…

И всё-таки мне тревожно.

9

Когда нас соединили, Марина быстро шла по улице на каблуках и на ходу курила: я это услышал по первым же звукам дыхания, по цоканью, по шуму транспорта, по далёкому вою сирен.

– Привет, Лёш, привет, – защебетала она, через что-то перешагнула, с шумом выпустила дым – и я сразу же разъярился: мы разговариваем раз в несколько месяцев, неужели нельзя посидеть на месте десять минут, сосредоточиться на разговоре с мужем?! Я всегда ненавидел эту её манеру делать несколько дел одновременно (причём ни одно не делать по-человечески), я уже вам писал, откуда это бралось: убеждала себя, что всем постоянно нужна, нарасхват. Умом-то я понимал, но всё равно меня это бесило: пусть с парикмахершей так разговаривает, с маникюршей, со своими подружками из инстаграма, но не со мной! Я нажал кнопку семь: «Какое сегодня число?»

– Восьмое августа. Извини, сейчас перелезу… Вот. Положили какие-то плиты… Вышла тут в «Перекрёсток»…

Ткнул цифру шесть: «Сколько денег пришло?»

– Деньги есть, всё нормально, хватает… Точную сумму сейчас не скажу, бумажку забыла дома. С утра голова не работает…

Как будто она у тебя работает вечером или днём, подумал я. Нажал тройку: «Как Сейка?»

– Без изменений всё, как вчера, как позавчера, день сурка. У тебя свой день сурка, у меня свой день сурка, – трещала Марина, – прости, это я тут смотрю, ничего узнать не могу. Всё перекопали…

Гудок.

Идиотка, подумал я, в прошлый раз нас прервали, неужели нельзя в голове зафиксировать простую вещь: мы говорим про семейное, про внешнее не говорим!

«Осторожно, молчи», – я ткнул девятую кнопку. И снова третью: ответ про Сейку мне показался каким-то скомканным.

– Ты уже спрашивал, – огрызнулась Марина, – я тебе говорю, всё нормально! В порядке всё! Как вчера, как позавчера. Стабильно, без ухудшений. Ты сам как?

Я нажал первую кнопку.

– Ну вот и хорошо. Смотри там, не очень-то привыкай… ваше сиятельство. А то как ты вернёшься, не знаю… Там у тебя бланманже каждый день. А дома без бланманже. У вас, говорят, скоро пост очередной? – рассеянно тараторила моя жена. – Это правильно, попостись, попостись, а то…

А то что? Я тыкнул в пятую кнопку: «Скажи другими словами», – но промахнулся и угодил в восьмую: «Люблю».

– О. Неожиданно… Да, я тоже, ага. Ты не обращай внимания, я чего-то какая-то тупенькая сегодня, прости. Я как-то отвыкла уже от тебя. Одна, одна, всё одна… Хорошо, конечно, что ты там… эмм… всё это делаешь, но не знаю… Я уже как-то привыкла: я там, а ты тут… То есть наоборот. Не знаю, как ты вернёшься. Ну ничего, ничего, всему своё время, всему своё время…

На этот раз я мимо пятой не промахнулся.

– Не знаю! – крикнула на меня Марина, как будто чем громче, тем мне должно быть понятнее. – Говорю, не знаю, как дальше! Отвыкла! Не знаю, что сказать, ну прости! Голова болит! В магазин не выйдешь нормально, всё перегородили к чертям собачьим… А что, на вас никак события не отражаются? Ты не слышал разве, что…

Гудок и тишина.

– Извините, – сказал кондуктор. – Только семейные темы.

Какая же фантастическая идиотка моя жена! Вот скажите, можно быть такой дурой? Ей же в прошлый раз дали понять, всё объяснили, обо всём предупредили, в этот раз дали гудок – сколько можно ходить по одним и тем же граблям?

«События»… Какие такие «события» на нас могли «отразиться»? Наверно, какие-нибудь политические протесты. Улицу перекрыли, сирены… Но деньги идут, в магазин она ходит, значит, конец света не наступил? Тогда зачем говорить?

Ну ладно, самое главное я услышал: деньги капают, Сейка стабильно, без ухудшений… хотя бы так.

Что она имела в виду про пост? Заметно, что я растолстел? Разговор, как всегда, происходил в ванной, без камер, так что я мог пощупать складку на животе. М-да. Умеет жена подбодрить, поднять настроение…

Про мой новый образ – ни слова. Неужели она не заметила, что я другой, веду себя по-другому? Не смотрела, как я порвал Митеньку? Может, и не смотрела, ей неинтересно… Или завидует и молчит.

И отлично, подумал я. Ещё два месяца (минимум) я свободен.

Что-то она стрекотала такое… «Привыкла», «отвыкла», «ты там, я тут», «не знаю, как ты вернёшься»… Какая-то вздёрнутая… Завела себе там кого-нибудь?

Это было бы хорошо… Прекрасно! Я был бы ни в чём не виноват – и свободен. Мечта!..

Мы разговаривали как чужие, подумал я. Одно-единственное, в чём она совершенно права: она там, а я тут. Голос чужой, всё чужое. Чужой человек.

Сказала: «не знаю, как ты вернёшься». Если честно, сам иногда пытаюсь себе представить – и не могу. Как надену штаны, которые неизвестно где всё это время лежали, затхлую куртку… Если одежду долго не надевать, она становится жалкая, тусклая… Особенно по сравнению с моими красными сюртуками. И я сам, такой же тусклый и затхлый, выйду на бестолковую улицу Академика Королёва, с машинами и троллейбусами, с грязным снегом (мне почему-то кажется, что будет поздняя осень или зима), потом лифт, тоже тусклый и тёмный, поднимусь к себе на одиннадцатый этаж…