Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 52)
Алка несколько раз повторила, что мы должны разговаривать только про жизнь семьи. Марина не может рассказывать, что происходит во внешнем мире. Мол, я, граф Орлов, живу в девятнадцатом веке, и нечего мне отвлекаться. Говорим про здоровье ребёнка, про деньги – и всё. Если вдруг появляются посторонние темы, нас тут же разъединяют.
Меня эти ограничения не смутили. Но, зная Маринкин талант наступать именно на те грабли, про которые её тридцать раз предупредили, я решил девятую кнопку использовать как клаксон.
Сеанс связи опять был назначен на раннее утро – по Марининым меркам, да и по моим собственным в прошлой жизни, прямо-таки зверски раннее. «Место встречи» тоже не изменилось. Единственной комнатой, в которой я хотя бы на десять минут мог укрыться от камер, была моя ванная.
Дуняшка закрыла дверь, я взгромоздился на ретирадное кресло, нашарил в ящике рацию, нажал зелёную кнопку, приложил рацию к уху – и вместо Марины услышал молодой мужской голос:
– Аллё?
Только через секунду я понял, что это Сей Сеич.
– Привет, пап… Это ты?
Голос почти незнакомый: более низкий, медленный, хрипловатый… взрослый. Из-за болезни? Или просто ломается? Нет, вроде ведь уже ломался, это ведь не бывает два раза… Или бывает?
– Пап, ты там?
Я спохватился, нажал цифру «один». Рация пискнула.
– «Да», – повторил Сей Сеич: видимо, прочитал эсэмэску. – Ну хорошо. Мама вышла, сейчас вернётся…
Я сразу же закипел: два месяца добивался этого разговора. Время назначили несколько дней назад. Куда «вышла»? Не могла раньше выйти или потерпеть пять минут?
– Эм… Очень сложно так говорить в одну сторону… Ну что тебе рассказать. Не знаю, вроде у нас всё в порядке…
Я нажал кнопку «три».
– «Как Сейка?» Да ничего, всё нормально. Ещё две недельки дают отдохнуть, потом обратно. Ты ведь знаешь, меня теперь в Израиле лечат?
Снова цифра «один». Он говорит «отдохнуть» – значит, всё-таки тяжело переносит… Говорит «всё нормально», но я же слышу, голос уставший.
– Не две недели, меньше, мама меня поправляет. Ну ладно, двенадцать дней. Да, мам. Одиннадцать. Мам, какая разница! Дай мне поговорить. Это мама вернулась… Ты сам-то как?
Ах, подумал я, надо было сообразить назначить кнопки «Плохо» и «Хорошо». Может, нажать первую «позитивную» кнопку? Поймёт ли он? Сейка нашёл решение, сам спросил:
– Хорошо?
Я нажал цифру «один» и подумал, что так себя должен чувствовать дух на спиритическом сеансе: хочется много всего сказать, а приходится выцеживать по буковке, и не про то, и не так…
– Ты суперзвезда теперь, – повторил он слова матери слово в слово. – На обложках, везде… Не знаю, очень странно так говорить без ответа… Чего сказать ещё… А, да: я беру с собой Майка Вазовски. В палату. Помнишь, зелёный с глазом? Из «Корпорации монстров». Там личные вещи почти не разрешают, только одежду. Чтобы не захламлять палату. Всё строго. Я взял только комп с зарядкой, телефон – и вот Майка Вазовски… Ну ладно, тут мама уже у меня вырывает… Давай, до связи тогда.
– Лёш, Лёш, привет… – закурлыкала в трубке Марина, а я опять разозлился: зачем отняла у ребёнка? Из ревности, что он со мной поговорит лишних двадцать секунд?
И ещё мне подумалось, что наши прежние, очень редкие разговоры с Сей Сеичем мало чем отличались от этого. Жили в одной квартире, а разговаривали как будто по этой рации, даже хуже, через помехи, не понимая друг друга и ничего не умея толком друг другу сказать.
Как в старом фильме мужчина в плаще кричал в трубку: «Оля! Слышишь меня?! Оля, Оля!..» (Эти кабинки междугородней связи стояли когда-то в здании Телеграфа, между Брюсовым переулком и Школой-студией.) «Ты как, Оля?!.» И в ответ: «Вася, Вася! Я-то нормально, ты как?» – «Оля!..» – «Вася!..» – и, в общем, весь разговор. Потом выходил из кабинки потный: «Ну, хоть голос услышал…»
Что вообще один человек способен сказать другому? Даже самому близкому…
Года два назад, нет, чуть больше – Сейке было тринадцать, – я решил, что он достаточно взрослый, и посадил посмотреть любимый фильм моей юности. Спустя двадцать лет некоторые эпизоды выглядели наивно, но я украдкой поглядывал на Сей Сеича – нет, вроде ему интересно было, особенно экшн: когда колесницы сшибались, тигры выскакивали из-под земли… Ближе к концу там есть актёрски очень мощная сцена: Хоакин Феникс, молодой император, влюблённый в собственную сестру, узнаёт, что сестра устроила против него заговор. Я спросил Сейку, имея в виду Хоакина Феникса:
– Узнаёшь? Это Джокер!
– Какой-то толстый, – недоверчиво сказал Сейка.
– Просто моложе на двадцать лет. Щенячья пухлость… Но потрясающий, да? Если ты не отвертишься от родового проклятия, – пошутил я, – если решишь стать актёром…
– Никогда в жизни! – ответил Сейка немедленно, без секунды раздумья.
Видимо, от неожиданности я не справился с мимикой, потому что он поспешил сгладить:
– Без обид только, да? Просто… ну, не моё.
Через какое-то время я переспросил, тогда что «твоё»? Кем ты хочешь работать, ты уже думал?
Сейка с такой же готовностью сказал:
– Федей.
– Кем?
– Фронтенд-девелопером. Фед. Не забивай себе голову, пап. Это компьютерная специальность.
Пишу про Сейку и снова чувствую, как царапает внутри этот комок, как будто просунули в грудь скомканную бумагу или картонку.
Когда он родился, мне только-только исполнилось двадцать два. Я и дома-то не бывал… Мог неделями не вспоминать, что у меня вообще есть какой-то ребё-нок…
В его детстве, наверно, лет от трёх-четырёх до восьми-девяти, у нас иногда бывали дурацкие радостные моменты – например, та же игра в «глаз не отвести». А потом у него начался переходный возраст наоборот. Он стал какой-то ужасно серьёзный и правильный. Как будто ему было не десять или двенадцать, а шестьдесят.
Может быть, он решил: в семье должен быть кто-то взрослый. Если родители не желают, взрослеть буду я. Актёр должен всегда оставаться полуребёнком, иначе он не сможет играть. Может, поэтому Сейка так шарахался от актёрской профессии?..
Если честно, нам было друг с другом неловко. Сейка при первой возможности уходил, закрывался у себя в комнате. А я включал телевизор, или дурацкие танчики, или просто садился на кухне с бутыл-кой.
Может, это передаётся из поколения в поколение… У меня с отцом тоже не было дружбы. У отца с дедушкой – и подавно…
На сцене-то у меня реакция быстрая, а в жизни, видимо, нет. Я с опозданием понял, чтó мне сказал мой сын: кроме каких-то самых необходимых вещей он взял в больницу зелёного чувака, которым мы с ним когда-то играли. Может, это вообще была единственная игра, которую мы с ним сами придумали…
Только после того, как он передал трубку Марине, я спохватился, что так и не нажал кнопку «восемь».
Твёрдый горький комок.
5
Хоть убейте, не могу вспомнить: всё-таки этот сеанс связи был в тот же день, когда приехала Варя, или накануне?.. Но вот что совершенно точно случилось в день Вариного приезда: Онуфрич выступил с предложением про балы.
Онуфрич к этому времени сделался у нас почти членом семьи: приходил почти каждое утро, сидел за бумагами, столовался…
Ах, тьфу, вы же ещё не знакомы с Онуфричем, я его проскочил, «промотал»… Нет, без Онуфрича не обойтись. Я должен хотя бы коротко описать его появление.
Первая фраза, которую он произнёс:
– Вете мус канцелярис, старая канцелярская мышь к вашим услугам.
Сорвал чиновничью треуголку, обнажил блестящую лысину с пёрышками на висках и на затылке, шаркнул ножкой, отвесил низкий поклон. Ух, подумал я, какой яркий.
– Разрешите представиться, коллежский асессор Крывелёв, Иван Онуфриевич.
– Домашний адвокат твоего крёстного, – влезла маменька. – Князь Иоанн прислал в помощь нам, разобраться в делах. Ты ведь Митю прогнал…
«Старая мышь», говорите? Я вспомнил доисторический мультик про Чипа и Дейла, там самого толстого и большого мыша звали Рокфор. Насчёт старости – чистой воды кокетство: лет, наверное, сорок семь – сорок восемь, крепыш, бакенбарды почти как у Ферапонта, кустистые, и непропорционально огромная лысая голова, – чистый гном.
Никогда раньше не видел эту физиономию – ни на сцене, ни на экране. Раз увидев, точно запомнил бы. Где такого нашли? Наверно, в каком-нибудь провинциальном театре. Такое же восхищение у меня в самый первый вечер вызвал Семён…
Стоп, спохватился я, вспомнив предателя-камердинера: а Онуфрич этот – может ли быть опасен? Я заглянул ему в маленькие блестящие глазки. Онуфрич был такой низенький, что, стоя, оказывался не выше меня сидящего в кресле-каталке. Я попытался представить, как нас со стороны видит зритель: я с золотыми кудрями – и этот лысый котёл… нет, вряд ли Онуфрич мог быть мне соперником. Наоборот, должен был меня выгодно оттенять.
Я пригласил его в папенькин кабинет. Онуфрич сразу облюбовал себе уголок за конторкой. Два лакея, Гаврила и Епифан, втащили горы митенькиных тетрадей и бухнули на конторку и на пол, подняв клубы пыли. (На съёмках мне приходилось видеть, как эту искусственную бутафорскую пыль – кажется, итальянского производства – сыпали из специальной пластмассовой банки, просеивали через ситечко…)
– Что здесь у нас? – Котлоголовый выбрал тетрадку и быстро перелистал толстыми пальчиками. – Векселя… Ваше сиятельство, отчего векселя всё простые?
– Знаете ли, гм…
– Иван Онуфрич, – подался вперёд, подсказал.