Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 28)
Теперь, думал я, Котэ по спецсвязи звонит своему оппоненту, они торгуются, угрожают друг другу – короче, щебечут.
А что чувствовал я – в кромешной внутриутробной тьме, в невесомости? Можете мне не поверить: покой. При всей пропасти между мною и А. – в эту минуту, кажется, мы совпали. Мы сделали всё, что могло зависеть от нас. Пусть начальники бьются…
Ярость, ужас, обиду – всё это я испытал двумя днями раньше: вечером в пятницу Котэ внезапно переверстал сетку вещания, на взлёте обрубил предыдущий сериал, «Остров», и распорядился немедленно выпустить «Дом Орловых».
Я кричал про фальстарт, я грозился уволиться, умолял подождать, отложить на после-Нового-года: даже площадка была технически не готова, декорация не достроена… Котэ по-сталински ухмылялся в усы:
– Завтра будет тебе площадка.
(И правда, как по волшебству, за сутки доделали всё, что мурыжили много недель.)
Я доказывал, что актёры не тянут: Орлов рыхлый, тухлый, Люська неуправляемая…
– Заменишь.
– Когда?!
– В любой момент.
Это было уже некоторое достижение. Теперь я мог постепенно выдавливать А. и маменьку… Хотя, конечно, гораздо проще было бы заменить их на берегу…
– А Митенька, Митенька?! Митенька вообще за гранью добра и зла!
Тодуа помрачнел. Митенька с бархатными очами был протеже царицы Наны, жены самого Котэ.
– Убери его. Всё! Завтра выходишь в эфир. Будем тебя промотировать[6] круглосуточно…
– Завтра категорически нет! Хотя бы два дня… Константин Захарович! Умоляю!
– Ладно, ладно, не ной. Послезавтра.
За два дня я не спал ни минуты. Сразу же после этого разговора с Котэ, т. е. вечером в пятницу, вызвал в Останкино всех продюсеров и сценаристов – и за двое суток, до вечера воскресенья, никто, ни один человек не уехал домой.
Котэ нашёл какие-то аргументы для Пауля Целмса – а вот, например, исполнитель роли Мишеля, Камиль Файзуллин, был на другом континенте и вернуться к премьере физически не успевал. Пришлось переписывать всю сцену бала…
В последний момент выскакивали – вроде бы мелочи, но критичные мелочи. Фирмочка, отвечавшая за прокат драгоценностей и орденов, наотрез отказалась их выдавать без залога. Драгоценности были, понятно, фальшивые – фианиты, муассаниты, стразы Сваровски, – но залог потребовали огромный, несколько миллионов рублей. Я упрашивал, угрожал – ничего не работало.
– Потеряете, – вздыхали фальшивые ювелиры.
Я клялся, что ни единой бусинки не потеряем.
– Все теряют. И вы потеряете. Серьги, кольца теряют… На прошлой неделе тиару папскую раскололи…
Вынужден подтвердить: действительно, потеряли кучу всего. Я ввёл штрафы, поставил фальшивые драгоценности на особый учёт – всё равно продолжали терять…
Что мне было делать за день до премьеры? Да, я получил высочайшее разрешение – но двумя этажами ниже, в финансовом департаменте, меня встретили сфинксы, которые ещё меньше, чем их повелитель, любили платить по счетам. В восемь вечера в пятницу сфинксы, конечно, давно улетучились из бухгалтерии, кроме одной: вы ведь знаете, что сфинкс – женского пола? Последняя сфинкс (или сфинкса), позёвывая, что-то печатала одним накрашенным когтем… Стало ясно, что визы я не соберу.
Пришлось отдать за стекляшки собственные наличные деньги – хорошо, я держал их здесь же, в телецентровском Газпромбанке, в ячейке…
А что было делать? Какой бал в девятнадцатом веке без драгоценностей? И какие военные без орденов?
Это я вам рассказал один кейс. А их были десятки.
Поэтому в воскресенье в седьмом часу вечера, когда студия погрузилась в кромешную тьму, я, светя себе под ноги телефоном, вернулся в «блиндаж», улёгся на свой диванчик – и послал мысленные приветы К. З. Тодуа и С. С. Кожухарю: воюйте там между собой, выясняйте, кто сильней, кит или слон… А я пока подремлю…
Не дремалось! Внутри жужжал зуммер, мигала красная лампочка.
Все последние месяцы, конструируя «Дом Орловых», переплетая сюжетные линии, редактируя реплики, я постоянно сверялся с «Войной и миром». Теперь, в полусне, я сам превратился в Кутузова, или в Наполеона, или в Сергея Бондарчука. Подо мной разворачивалась Бородинская панорама: леса, поля, солнце, туман, блеск штыков. Я мысленным взором обозревал расставленные перед битвой войска. Каждый из персонажей мне представлялся как некое боевое соединение:
С. Г. (старый граф, Борис Васильевич) – корпус,
М. (Людмила Ивановна) – дивизия,
О. (Гололобова) – батарея,
А. – полк…
Но в отличие от Толстого с Кутузовым (или тем более от Сергея Бондарчука), вместо готовности к битве я чувствовал изнеможение и тревогу.
С высоты боевые порядки казались исправными: праздничные мундиры краснели и зеленели, штыки отсвечивали на солнце, из игрушечных пушек выскакивали облачка дыма. Но стоило присмотреться, приблизить картинку, как в маменькиной дивизии (или роте, неважно) обнаруживался разброд и кишение: у одного солдата из-под мундира торчало нестираное бельё, другой бросил оружие, третий спал… И ведь я же предупреждал, я с самого первого дня говорил, что с этой безумной Люськой справиться невозможно, надо от неё избавляться чем раньше, тем лучше, вынес два выговора, третий чуть-чуть не успел… Очевидно было: она не вытянет ежедневный эфир.
Она даже премьеру не вытянет. Если сравнивать первый эфир со сражением, то в решающей точке корпус старого графа должен был соединиться с дивизией маменьки, разбить противника (зрителя) наголову, сокрушить, оглушить… Но старый граф с маменькой окопались на разных концах панорамы, и между ними не было никакой связи. Они не посылали друг к другу фельдъегерей и адъютантов. Они вообще не желали видеть друг друга в упор…
Дальше – О. (Гололобова). Тоже не всё слава богу. Глаза голубые. Текст помнит. Вроде надёжная. Но неизвестно, как к ней отнесётся тётка со сковородкой. Слишком уж она ровная, слишком стерильная… И как актриса – конечно, не ах, не фонтан…
Но главной моей проблемой была не О. и даже не сумасшедшая М. Проблемой номер один – как я назвал для себя, «проблемой А» – и был, собственно, А. …
Вспомните, какую радость испытал А., впервые увидев этого своего мерзавца Семёна? «Ух ты!» – подумал А. – «Ну и физиономия!»
А чему, собственно, было радоваться?
Здесь кроется ключевой вопрос кастинга (и не только кастинга). Нужно сделать маленькое теоретическое отступление, разобраться: что в принципе вызывает у зрителя радость?
Настоятельно рекомендую к прочтению книгу Лоретты Бройнинг «Гормоны счастья» (
Это очень важно понять. Дофамин – гормон радости. Зритель должен испытывать удовольствие на химическом уровне. Эффект узнавания – это гарантия рейтинга.
Лицо, увиденное на экране, должно мгновенно и точно втемяшиваться в определённый раздел, как шайба в сетку, как пуля в яблочко: «добрая тётушка» или «красавица-стерва», «смешной толстяк» или «брутальный красавец-который-всех-презирает-но-влюбится-и-сам-залезет-в-хомут»… Что отличает звезду? Чёткость маски. Чем резче очерчена маска, тем ярче кинозвезда.
И наоборот, худшее качество киноактёра – невнятность.
Ситуацию с А. – Алексеем Юрьевичем Орловым – усугуб-ляло редкое и особенно подлое обстоятельство: сама эта его невнятность была какой-то неявной, она проявлялась не сразу, а постепенно.
На фотографии А. Орлов выглядел лучше некуда: русые кудри, кровь с молоком, ясный взгляд… Баловень, покоритель сердец. Матия Йович, один в один, даже лучше: если два снимка положить рядом, у настоящего Йовича глазки поменьше, губки потоньше…
Повторюсь: в статике – стопроцентное попадание! Так и сработало – Алка подсунула гендиректору фотографию, и тот с лёгкостью утвердил А. на центральную роль.
Надеюсь, вы помните трейлер, который мы обсудили в самом начале. Муфлон в гардемаринской рубахе, с гусиным пером.
Любой трейлер – это очень короткие планы и множество склеек: вот крупно губы – проводит пером по нижней губе, перо топорщится, – вот склонился и пишет, лица почти не видно, только взбитые парикмахером кудри, – вот сверху в движении… Но стоило камере зафиксироваться хотя бы на три секунды, на две – и будто бы начинала теряться резкость: эта маска красавца и баловня начинала словно подтаивать, оплывать…
То ли был виноват латентный алкоголизм. То ли другая психологическая проблема… А. как бы не до конца был собой. Не как актёр – просто как человек. Не попадал в свою лунку, в свою ячейку. Промазывал. Будто бы не вполне верил, что он – это он. А не веря себе самому (или в себя самого) – как он мог заставить зрителя поверить его персонажу?
Чем дальше, тем становилось яснее: не тянет. И не потянет. Даже Ольга была выразительнее, чем А., даже Люська точнее. Не говоря уж про Жукова.
Проблема в том, что я не мог донести эту мысль до Котэ. Я выбирал самые неудачные репетиции, приходил с диском в начальственный кабинет: