Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 27)
Вроде пока меня не выгоняли. Я спросил:
– А кому же я буду давать указания? Про гостей, про бутылки…
– Вон Ферапонту давай свои указания. Не про то думаешь, Лёшик. Как ты вообще будешь ездить? Кто тебя будет возить? А? Дошло?.. Но – мужайся, граф! Мы приняли единственно правильное решение. Ты думаешь, чтó я торчала там полчаса? Эту тварь мы уволили за две минуты. Вот, знакомься. Дуняша.
– К ваш-шим услугам, – я обернулся на плюшевый голос: передо мной опустилась большая круглая голова с белым пробором посередине, толстая шея, могучие плечи – присела, покорно опустив голову, девушка-великан, Мать-Земля… Несмотря на исполинский размер, она не выглядела уродливо: совсем молоденькая, лет двадцать максимум, розовая, тугая. Такая считалась бы первой красавицей на какой-нибудь Вологодчине, или наоборот, в Кабардино-Балкарии, столько было в ней жизни, мощи… Но здесь, в графском доме, рядом со мной?!.
– Подожди… Подождите…
– Да, вот такая у меня Сашенька! Абсолютно самоотверженный человечек, согласилась всё бросить, в одну секунду…
Определение «человечек» особенно подходило этой былинной девахе.
– Я очень рад, но…
– Сейчас, Борис Васильевич, две минуты! Пока репетируйте без меня… Что «но», Лёшик? Какое тут может быть «но»? Через четыре часа эфир. Сашка одна знает все перемещения, весь алгоритм, вообще всё!
– Но как мы с ней будем смотреться?!
– Вы будете выглядеть… интересно.
– В девятнадцатом веке не может быть у мужчины женщина-камердинер! Она кто? Сиделка? Кто она мне?
– Она вместо Семёна.
– Погоди, погоди, Семён меня в коляску сажал, вынимал…
– Сашка справится. Справишься?
– …одевал меня!..
– Лёшик! Это сейчас единственный вариант. Других нет.
– А кто будет у меня в
– Найдём. Не найдём – сама сяду. Лёшичек, переживём этот вечер, а там видно будет. Иду!..
Саша-Дуняша минуту стояла, стыдливо повесив голову и кулачищи, потом взялась сзади за ручки моего кресла и мягко-мягко, бережно, незаметно меня покатила.
Вокруг всё суетилось, металось, всё двигалось. Алла что-то пыталась втолковать маменьке и одновременно отчитывала лакеев:
– Куда на пол льёшь масло? Люди ноги переломают!..
Потом с Дуняши снимали мерки, пытались её обхватить. Алка требовала, чтобы платье было готово максимум через два с половиной часа:
– Нет, три – много!..
А мне казалось, что всё постепенно темнеет, как в зрительном зале, когда прозвенит третий звонок.
Не знаю, знакомо ли вам это чувство – когда после истерики наступает внутренняя тишина. Свои реплики я, как всегда, помню твёрдо, а остальное – не в моей власти…
Мы с Дуняшей, лавируя между танцорами, кое-как повторили маршрут: колонны – гостиная – ломберная – и назад. По сравнению со вчерашним лучше не стало: актёры (на самом деле, массовщики) путали текст; назначенный вместо Митеньки Ферапонт, как выяснилось, должен был одновременно присутствовать в трёх местах… Описав круг, мы вернулись к зеркальной стене, как раз к началу главного эпизода «Любовь и нежность».
После вчерашнего падения Жуков не мог танцевать, поэтому нежность в вальсе пришлось заменить нежностью в диалоге.
– …А помнишь ли, – играла веером маменька, – помнишь, как князь Иван волочился за мною?
– Как не помнить, графинюшка, – цедил граф.
– И не ревнуешь? Что, дружба важнее, а? – пытаясь игриво хлестнуть мужа веером. – Мужская дружба важнее?
– Пусть он ревнует. Ты же досталась мне, – отвечал граф с нескрываемой ненавистью, уклоняясь от веера.
– Да ты бы с его Элизой умер со скуки! Вечно она нездорова: то мигрень у неё, то…
– Людмила Ивановна, давайте эту последнюю реплику уберём. «Досталась мне» – и музыка. Танцоры, внимание! Витя! Оркестр, внимание! Борис Васильевич, с реплики «Пусть он ревнует», и больше любви!
Борис Васильевич взглянул на Аллу, прижал крестьянскую руку к крахмальной графской груди:
–
Все, кто помнил вчерашнее, все, кто был в курсе их с маменькой отношений, – грохнули.
А Жуков лживым сахарным голоском проблеял:
– Ты же досталась мне-е-е…
– Музыка!
Оркестрик грянул, танцоры взбрыкнули и понеслись, первой парой – атлет-красавец во фраке и маленькая в кружевах. В центре зала, под люстрой, нога атлета вдруг поехала в сторону, он судорожно взмахнул богатырской рукой, заехал чужой партнёрше в лицо – и, не удержав равновесия, грянулся на спину, головой о паркет! Чужая партнёрша ринулась прочь, зажимая нос и запрокидывая затылок, а миниатюрная, скользя на пролитом масле, смешно поскакала, пытаясь хоть как-нибудь устоять на каблуках, но тоже не удержалась и рухнула, вскрикнула…
– Аннуш-шка пролила масло, – произнёс сзади плюшевый голос.
Все сбежались к танцорам. Чулки были порваны, фрак в масляных пятнах; помчались за чистящими салфетками, за перекисью водорода, за пластырем, – атлета повели под руки, он держался за голову. До меня донеслось:
– Как бы не сотрясение…
Алка, пытаясь взбодрить коллектив, объявила:
– На счастье!..
И тут погас свет.
Ещё две секунды таял мерцающий потолок – а затем наступила полная, непроглядная чернота. Во тьме мигал маленький красный глазок – Алкина рация.
– П…., – загробным голосом сказала Алка. – Телецентр электричество отрубил.
– Не тревожьтесь, – шепнул, погладил меня уютный плюшевый голос. – Прорвёмся, ваш-ше сиятельство.
Конечно же, никакой аварии не было. Телецентр (а точнее, руководитель ФГУП «ТТЦ Останкино» Сергей Сергеевич Кожухарь) целенаправленно отключил электричество в АСБ-29 за полтора часа до премьеры «Дома Орловых».
Если когда-нибудь вам приходилось гулять вокруг Останкинского пруда, вы не могли не заметить на Телецентре огромный сине-белый баннер «Первый канал». Впечатление создавалось такое, будто всё здание Телецентра – собственность Тодуа. На самом же деле, Котэ никогда не был владельцем студий и аппаратных, даже его знаменитый стопятидесятиметровый кабинет на двенадцатом этаже никогда ему не принадлежал. Настоящим хозяином Телецентра был Кожухарь, а Котэ – всего лишь квартиросъёмщиком. Причём из таких, которые ненавидят платить по счетам.
Тодуа был готов выбрасывать миллионы на дорогие игрушки – например, выписать Мэтью Йовича, чтобы тот появился в одном-единственном эпизоде любимого сериала. Котэ любил отнимать, отжимать, устраивать многоходовки, плести интриги, в том числе на самом верху, обмениваться услугами, чтобы за эти услуги ему прощали долги, – а счета наводили на него тоску. К моменту выхода «Дома Орловых» Первый канал задолжал Телецентру ни много ни мало два миллиарда рублей.
Как если бы в доме какого-нибудь купца (я вслед за А. невольно сбиваюсь на девятнадцатый век) – в доме купца поселился сиятельный князь, государев любимец. Прожил год, другой, третий, не заплатил ни гроша.
Что прикажете делать бедному купчику Кожухарю? Не мог же он отключить электричество программе «Время». Это было бы истолковано как подрыв устоев и разгибание скреп, и покатилась бы голова Сергея Сергеевича…
А сериальчик?
Не станут в Кремле разговаривать про сериальчик. Это ваши дела, отмахнутся в Кремле, сами там разбирайтесь между собой. Сергей Сергеевич правильно выбрал мишень.
Когда погас свет, я был в студии – разумеется, не внутри декорации, а за стеной, в моём «полевом блиндаже».
(Мало кто, кроме меня, мог похвастаться парой офисов в Телецентре. Один кабинет, как у всех первоканальных руководителей, был наверху. А в АСБ-29, слева от входа, я выгородил себе угол: довольно большой стол с компьютером, стулья, маркерная доска, шкафчик с сейфом, два монитора на автономных тележках и даже диванчик с подушкой и пледом. Телефон – только на виброрежиме, все разговоры – вполголоса. Я назвал это рабочее место «блиндаж».)
Как только в студии погас свет, я позвонил гендиректору – не через приёмную, а напрямую, по сотовому секретному номеру. Он не кричал, не ругался, был деловит:
– Понял. Жди, – скомандовал и отключился.
Мне послышалось в его голосе удовольствие, будто вся эта ситуация его позабавила и взбодрила. Вообще, по моим наблюдениям, на заоблачных политических башнях царствует скука: любая война (или хотя бы стычка) – желанное развлечение.