Антон Панарин – Восхождение Плотника (страница 22)

На печке было тепло, войлок пах дымом и овчиной, и я лежал, глядя в темноту, слушая хриплое дыхание Древомира из-за перегородки. Я думал о том, что Борзята хочет новую партию столов. Каждый стол дал бы нам семнадцать серебрух, то есть один золотой и семь серебряных. Большие деньги по местным меркам.

Вот только для их производства мне нужно отправиться в лес и рискнуть жизнью, ради слизи. Повезёт ли мне снова? Чёрт его знает. Скорее нет, чем да. А значит для охоты мне нужен напарник, ведь в одиночку я рано или поздно погибну. Из Древомира охотник так себе, староват он по лесам бегать. Зато у меня есть на примете кое-кто другой.

Глава 9

До утра я ворочался обдумывая как жить дальше. Борзята обеспечил меня заказами с помощью которых я смогу расплатиться по долгам сделав всего-то десять столов. Осталось только убить десять слизней и не сдохнуть в процессе.

Я скатился с печки с первыми лучами солнца и первым делом проверил Древомира. Живой, весь в поту, лёгкие всё так же свистят. Быстренько приготовил еды, а после разбудил мастера и выслушал поток брани. Судя по тому как энергично он вспоминал мою мать, Древомир шел на поправку.

Мы перекусили, я дал мастеру лекарства и не теряя времени рванул на улицу. Прямиком в рассветную мглу. На улице была такая тишина, что даже жутко. А ещё холодина от которой зуб на зуб не попадал.

Я направился к дому деда Тимохи, которому вчера помогал править ворота. Подошёл к калитке и постучал. Тишина. Постучал громче. Потом ещё громче, но снова никто не вышел. Пришлось применить тяжелую артиллерию в виде вопля:

— Петруха твою мать!

Спустя минуту ставни скрипнули, и в окне показалась рыжая голова, помятая, заспанная, с отпечатком подушки на щеке.

— Чё орёшь? — буркнул он, щурясь от утреннего света.

— Тебе работа нужна? — спросил я без предисловий.

Парень мигнул, перегнулся через подоконник, оглянулся по сторонам. Видимо, проверял, не греет ли уши дед и ответил шёпотом, наклонившись ко мне:

— Дед меня уже достал, если честно. Живёшь на моей шее, лодырь, в мои годы я уже три избы поставил… Каждый день одно и то же, с утра до ночи. Так что, да. От работы не откажусь.

— Тогда спускайся, — кивнул я. — Есть разговор.

Через минуту Петруха вывалился из двери уже одетый, хотя рубаха была застёгнута криво, а сапоги не на ту ногу, что он обнаружил только на третьем шаге и, чертыхаясь, начал переобуваться, прыгая на одной ноге.

— Ну? — спросил он, управившись с обувью. — Чё за работа?

— Ты довольно сильный малый, — начал я, прикидывая, как подать предложение так, чтобы не отпугнуть, но и не приукрасить. — Мне как раз нужен бугай. Но самое главное чтобы к силе ещё и смелость прилагалась.

— Смелость? — Петруха нахмурился и почесал висок. — В каком смысле?

— В прямом. Работа состоит из двух частей. Во-первых нужно шляться по лесу и убивать слизняков. Во-вторых, будешь помогать мне делать такие же столы, как тот, что ты видел вчера.

Петруха вытаращил глаза так, что веснушки на его лице, казалось, раздвинулись в стороны, освобождая место для изумления.

— Ты чё, с дуба рухнул⁈ — выпалил он, и голос его сорвался на фальцет. — Убивать слизняков⁈ Я тебе чё бессмертный что ли? Я конечно сильный малый, спорить не буду, но охотиться на слизь… Это же… Федьку-то вон сожрали, а он мужик покрепче меня!

— В гололёд старухи выходя из дому головы проламывают поскользнувшись. Так что теперь, из дому носу не высовывать? — Парировал я. — Посмотри на меня. Я меньше тебя вдвое, но даже так смог вчера одного убить. У слизня есть ядро. Это такой камешек размером с орех, светится внутри тела. Разбей ядро и слизень сдохнет.

Петруха смотрел на меня так, словно я предложил ему лично сразиться с драконом за право жениться на принцессе. То есть с выражением «ты безумец, но мне интересно».

— Буду платить по два серебряных за одного слизняка, — продолжил я, давя его аргументами. — И ещё два серебряных получишь за помощь в производстве стола.

Петруха почесал затылок и спросил:

— А долго стол такой делается?

— Дня три, — ответил я. — При условии, что слизь добыта и материалы подготовлены.

Петька замер. Глаза его расширились, зрачки забегали, а после он заговорил медленно загибая пальцы:

— Это чё получается… Один стол за три дня. За месяц десять столов… Это чё, за месяц можно четыре золотых заработать что ли⁈

Цифра была завышена, так как он считал без выходных, без задержек и без учёта того, что добыча слизи не всегда будет проходить гладко. Но я не стал его поправлять, потому что горящие глаза потенциального работника это лучший двигатель прогресса.

— Можно, и больше, — кивнул я. — Но только в случае, если будешь работать. Сами золотые в карман не запрыгнут.

— Тогда я согласен! — выпалил Петруха так быстро, словно боялся, что я передумаю. — По рукам!

Он протянул широкую как лопата ладонь, с мозолями и въевшейся грязью под ногтями, и я пожал её. Хватка у Петрухи была что надо, от неё у меня даже пальцы захрустели.

— Тогда через полчаса жду тебя у частокола, — сказал я смотря нанятому мной работнику в глаза. — Запасёмся мхом, корой и всякими корягами для столов. Каждая столешница это отдельная композиция, и материал нужен разный: мох зелёный, мох белый, кора берёзовая, кора сосновая, камешки из ручья, коряги интересной формы. Чем больше наберём, тем больше вариантов будет. А охотой на слизь займёмся завтра.

Петька кивнул и убежал в дом готовиться. Я было направился к дому Древомира, но из-за поворота вывернула компания, при виде которой я мысленно застонал.

Три знакомые рожи. Громила с квадратной челюстью шёл первым, видать хотел вернуть трофейную рубаху которую я носил вместо куртки. За ним семенил Крысомордый, вертя головой на тощей шее. Замыкал тройку Прищуренный, тот что с узкими злыми глазками, похожими на бойницы крепостной стены.

Но сюрпризом стал четвёртый человек. Рядом с троицей вышагивал мужик лет пятидесяти. Коренастый, с окладистой бородой, в добротном кафтане и сапогах из мягкой кожи. На поясе висел нож в кожаных ножнах и связка ключей. Походка была уверенной, тяжёлой, как у человека привыкшего к тому, что при его появлении народ замолкает и вытягивается в струнку. Память подсказала что это деревенский староста.

Компания заметила меня и Крысомордый ткнул в мою сторону пальцем и заголосил:

— Вот он, прокажённый! Руки у него сгнили, чес слов! Я своими глазами видел! Мясо с костей слезает, как кора с гнилого дерева!

— Точно говорю, дядька Микула! — подхватил Громила, кивая так часто, что казалось у него голова вот-вот оторвётся. — Он мне эту свою лапу прям в лицо ткнул! Там такое месиво, что у меня потом ужин обратно полез! А ещё он мою рубаху стащил!

Староста Микула слушал их молча, изредка покашливая. Его лицо выражало примерно ту же степень энтузиазма, с какой прораб выслушивает жалобы стажёров на отсутствие горячей воды в бытовке. То есть близкую к абсолютному нулю. Наконец он поднял руку, и троица мгновенно заткнулась. Авторитет у мужика был что надо.

— Ярик, — позвал староста, глядя на меня из-под кустистых бровей. — Подь сюды.

Я подошёл, стараясь не кашлять. Хотя кашель всё равно прорвался, сухой и короткий, как лай дворовой шавки. Староста окинул меня цепким взглядом с ног до головы, задержавшись на моих руках прикрытых перчатками.

— Ну-ка, покажь руки, — сказал он спокойно, без угрозы. — Эти вот говорят, у тебя там мертвечина сплошная. Давай, сымай перчатки, коли прокаженный, сам понимаешь. Лечить не станем, топай разноси хворь в другом месте.

— Забавно что меня все алкашом кличут, а эта троица так нажралась что небылицы сочиняют похлеще любого пропойцы, — усмехнулся я, снял перчатки и протянул ему обе руки ладонями вниз.

Наступила тишина. Такая звонкая и неловкая тишина, от которой хочется оглянуться и проверить, не остановилось ли время.

Староста наклонился и внимательно осмотрел мои руки. Потом перевернул, осмотрел ладони. Потом снова тыльную сторону. После того как я накопил сорок три единицы живы, кожа на руках практически полностью зажила. Розовые рубцы, сухая кожа, следы порезов от стамески и скобеля, мозоли на подушечках пальцев. Ни одной мокнущей язвы, ни одного воспалённого участка, ни одной кровоточащей коросты не осталось.

— Ну и где тут мертвечина? — строго спросил Микула, не оборачиваясь к троице.

Громила разинул рот так широко, что туда влетела бы ворона и ещё осталось бы место для воробья. Крысомордый побледнел и начал отступать назад мелкими шажками. Прищуренный заморгал так часто, что его глаза на мгновение стали нормального размера.

— Да как же… — выдавил Громила, тыча в мою сторону трясущимся пальцем. — Там же было… Я ж видел… У него ж кожа слезала кусками!

— Староста, подскажите что у нас за клевету полагается? — Спросил я насмешливо смотря на Громилу.

— Да чё полагается? Пять плетей всыпем каждому чтоб неповадно было и дело с концом. — Пожал плечами Микула.

— Да мы не врём! — взвизгнул Крысомордый, выглядывая из-за спины Громилы. — Он же колдун, дядька Микула! Я те точно говорю! Видать наколдовал что-то чтоб его гнильё нормально выглядело, вот и всё! Вон, у него на руке подкова перевёрнутая! Клеймо проклятого!

— Точно! — поддакнул Прищуренный, осмелевший от поддержки товарища. — Метка на нём! Между пальцами! Я своими глазами видал, когда он меня за ворот хватал! Чёрная подкова, рожками вниз!