Антон Панарин – Восхождение Плотника. Том 3 (страница 22)

Рыжий обхватил колени руками, сжавшись в комок, как ребёнок, рассказывающий о ночном кошмаре. Здоровый крепкий мужик, привыкший к дежурствам, к лесным зверям и к пьяным дракам, сидел передо мной и дрожал, вспоминая то, что произошло в священной роще два месяца назад.

— А Микула в это время стоял у камня с закрытыми глазами и улыбался, — продолжил рыжий, и голос его стал совсем тихим, почти неслышным. — Улыбался так, будто ему хорошо, а по его рукам чёрная жижа текла.

На этих словах стражник побелел так будто в обморок собирался грохнуться

— Так он и стоял минут пять. А когда он открыл глаза, они были другими: тёмными, как будто зрачки расплылись на всю радужку. Посмотрел на меня и заявил, что теперь он будет поглощать живу, которую леший получал от рощи. Так сказал будто похвалы от меня ждал. Говорит мол это позволит ему прорваться на новый уровень и разрушить проклятие ведьмы. Я ничего не ответил, так напуган был. Ну он ко мне подошел и шепнул что придушит меня и моих близких если кому растреплю.

Вот оно, последнее звено в цепочке. Перевёрнутая подкова на колене, жертвенный алтарь в подвале, убийство волхва, осквернение священной рощи и перенаправление живы.

Микула не просто воровал подати и держал деревню на коротком поводке из расписок. Он готовился к ритуалу, который позволил бы ему избавиться от проклятия Пелагеи и выйти на новый уровень силы. Кстати, не удивлюсь если он заплатил кому-либо, чтобы в деревню пригласили волхва, а после этого же волхва и прикончил…

Вот только я разрушил его план, когда выковырял клинья из алтарного камня и исцелил лешего. А значит, Микула лишился источника живы, на который рассчитывал, и сейчас он слабее, чем был два месяца назад. Именно по этому он прихрамывал когда шел дождь? Причём хромал не как раньше наигранно, а судя по его лицу ему реально было больно.

— Я и сейчас чертовски рискую, говоря тебе всё это, — рыжий огляделся по сторонам, вжав голову в плечи, будто ожидал, что козлобородый материализуется из темноты прямо за его спиной. — Если он узнает…

— Не переживай, — я перебил его и положил руку ему на плечо. Под ладонью ощущалась мелкая дрожь, сотрясавшая его тело так, как сотрясается стена ветхого здания при работе отбойного молотка по соседству. — Бояться осталось недолго.

Рыжий поднял на меня глаза, и в них промелькнула надежда. Она пробивалась сквозь панцирь страха, как зелёный росток пробивается сквозь асфальт на заброшенной стройплощадке.

Я развернулся и вышел из сарая в морозный вечерний воздух. Что ж, неудивительно, что Микула меня ненавидит и обещает скорую расплату. Для него потеря живы из рощи означает не просто ослабление, а крах надежды исцелиться от проклятия которое терзает его больше тридцати лет.

Я поднялся на крыльцо Древомирова дома и задержался на секунду, глядя на чёрную стену леса за частоколом. Где-то там, в десяти верстах от деревни, белые дубы священной рощи светились молочным светом.

— Точно! Леший ведь подарил мне дубовый росток. — Вспомнил я и быстрым шагом направился в амбар Древомира, для того чтобы посадить его за домо и узнать что будет дальше.

Глава 10

Росток я нашёл в амбаре, на верхней полке, завёрнутый в холщовую тряпицу. Два крохотных листочка успели подвянуть за те дни, что я мотался по лесопилкам, свадьбам и подвалам старосты.

Я осторожно развернул холстину и осмотрел подарок лешего при тусклом свете лучины. Стебелёк длиной в ладонь, белёсая кора, два листочка с зеленоватыми прожилками и пучок тонких корешков, переплетённых между собой настолько аккуратно, что, казалось, их заплетал ювелир с тремя десятилетиями стажа.

Корни были сухими, но живыми, и когда я провёл по ним подушечкой пальца, ощутил слабое покалывание живы, едва уловимое, как статическое электричество от шерстяного свитера.

Сажать в открытый грунт при минусовой температуре было бы убийством ростка. Нужна ёмкость с грунтом и крыша над головой.

Я пошарил по амбару и обнаружил в дальнем углу старую бочку литров на тридцать, рассохшуюся и с парой выбитых клёпок. Верхний обруч съехал, дно болталось, но основа была крепкая, из морёного дуба. После десяти минут возни с молотком и парой деревянных клиньев посудина приобрела относительно пристойный вид. По крайней мере, грунт из неё сыпаться не будет, а большего пока и не требуется.

Земли набрал тут же, за амбаром, из-под навеса, где почва была относительно рыхлой. Подмешал горсть золы из печи и пару пригоршней прелой листвы, которую сгрёб из-под забора, чтобы получить хоть какое-то подобие плодородной смеси.

Наполнив бочку на три четверти, я сделал в центре лунку, опустил в неё саженец и аккуратно присыпал корни, стараясь не повредить тонкие белёсые отростки. Полил водой из колодезного ведра, утрамбовал землю вокруг стебля ладонями и отступил на шаг, оценивая результат.

Саженец торчал из кадушки одиноко и жалко, как антенна на крыше заброшенного дома. Два листочка, стебелёк и целая посудина надежд, что эта штуковина вообще приживётся и не засохнет к утру.

Подхватив бочку обеими руками, я крякнул от натуги и потащил её в дом. Жива наполняла мышцы силой, и тридцатикилограммовая ноша давалась легче, чем когда-либо. Но неудобство никуда не делось: деревянная посудина была круглой, скользкой и норовила вывернуться из рук при каждом шаге.

На полпути к дому я едва не навернулся на обледеневшей луже, чудом удержав равновесие за счёт того, что упёрся ношей в забор и простоял так секунд десять, пока колени не перестали подрагивать.

Добравшись до крыльца, я пинком распахнул дверь и ввалился в сени. Протащил груз через кухню и водрузил его в угол у печки, где было теплее всего и куда попадал свет из окна. Росток покачнулся от тряски, но устоял, и два листочка развернулись навстречу печному теплу, будто маленькие ладошки, протянутые к огню. Это было странно и в тоже самое время мило.

Из спальни раздался знакомый стук о половицы, и через секунду на кухне возник Древомир. Мастер уставился на бочку с ростком, перевёл ошалевший взгляд.

— Ты чё творишь, юродивый? — голос Древомира был тихим, но в этой тишине слышался отдалённый раскат грома, предвещающий бурю. — Тут и так из-за тебя места нет, а ты ещё и рассаду решил выращивать? Что дальше, свинарник в горнице устроишь? Или куриц ко мне в спальню переселишь?

Он ткнул палкой в сторону кадушки с таким негодованием, будто я притащил в дом не дубовый росток, а ядовитую змею.

— Как потеплеет, пересажу росток за дом. — Пообещал я. — Это временное решение…

— Временное, — передразнил Древомир. — Знаю я это «временное». У меня однажды Петрухин дед «временно» оставил на дворе козу, а забрал её через четыре месяца, когда коза успела сожрать все яблоки с дерева и прогрызть стенку бани.

— Можете не переживать. Росток стенку бани точно грызть не станет. — Усмехнулся я.

— Ещё бы он погрыз! — фыркнул Древомир, развернулся и зашаркал обратно в спальню, бормоча себе под нос что-то про идиотов, которые тащат в дом всякую дрянь, а порядочные люди вынуждены это терпеть, потому что связались с помешанным подмастерьем, не способным жить как нормальный человек.

Я расценил отсутствие прямого запрета как молчаливое согласие и подлил в ёмкость ещё воды. Саженец стоял в тёплом углу, листочки подрагивали от печного жара, и я поймал себя на мысли, что разговариваю с растением, когда шёпотом попросил его не засыхать хотя бы до утра.

Стройотрядовская привычка разговаривать с инструментом и стройматериалом, от которой я за сорок пять лет так и не избавился. На стройке кран тоже уговаривали перед подъёмом тяжёлой балки, и хоть никакого толку от этих уговоров не было, традицию никто не нарушал.

Вечер прошёл в обычных хлопотах. Я сварил картошки, накормил Древомира, выслушал очередную лекцию о том, что бездельники долго не живут и что в его времена подмастерья трудились по восемнадцать часов в сутки без перерыва на обед, а после забрался на печку и укрылся войлоком.

Тело гудело от усталости, накопленной за последние дни. Мышцы ныли, суставы потрескивали при каждом движении, а голова была набита мыслями настолько плотно, что, казалось, ещё одна, и черепную коробку разорвёт, как перекачанную шину на КАМАЗе.

Слизней больше нет, производство столов встало, староста дышит в затылок, стража ненавидит, а Кирьян скоро вернётся за товаром, которого у нас нет. Вернее есть, но совершенно не то количество на которое я рассчитывал. Впрочем, и на вырученные деньги можно будет прожить не только до весны, но и весь следующий год.

Я закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не приходил. Лежал и слушал, как потрескивают дрова в печке, как за стеной посапывает Древомир и как где-то на краю деревни заливисто лает собака, облаивающая луну или собственную тень.

И тут в углу моего зрения мелькнуло свечение. Не от печки, не от лучины, которую я давно задул, а из угла, где стоял саженец.

Слабое молочное сияние окутало стебелёк и листочки. Точно такое же свечение, какое я видел на стволах белых дубов в священной роще. Только гораздо тусклее, будто кто-то завернул лампочку в десять слоёв марли и положил её в угол комнаты. Свечение пульсировало в такт с чем-то, что я не сразу опознал, а когда опознал, по спине побежали мурашки. Ритм совпадал с ударами моего собственного сердца.