Антон Панарин – Восхождение Плотника. Том 3 (страница 15)

Бабы отхлынули к заборам, прижимая к себе детей и визжа, хотя в визге этом было больше возбуждения, чем страха. Старики расселись по лавкам вдоль стен и наблюдали за свалкой с выражением знатоков, обсуждающих технику ударов и качество блоков.

Петруха ворвался в гущу драки, как бульдозер в забор из штакетника. Рыжая голова мелькнула над толпой, широченные плечи раздвинули дерущихся по сторонам, и здоровенный кулак жениха опустился на макушку ближайшего скандалиста с коротким глухим звуком, от которого мужик присел на полусогнутых и затих.

Второму Петруха врезал в грудь, и тот отлетел на три метра, сбив по пути ещё двоих, которые повалились друг на друга.

— Все в расход! — проревел Петруха, и голос его перекрыл и музыку, и мат, и даже визг баб за заборами. — Это моя свадьба! Кто хоть ещё раз замахнётся, тому я лично руки оторву!

Угроза была настолько убедительной из уст громилы, что драка стихла за считанные секунды. Мужики расцепились, отряхнулись, утёрли кровь с разбитых губ и носов и потянулись обратно к столам, как рабочие возвращаются к верстакам после перекура.

Кто-то подбирал опрокинутые скамьи, кто-то собирал с земли раскатившиеся миски и кружки, а один особо пострадавший мужик сидел у колодца, прикладывая глаз к стальному воротку.

Анфиска с гордостью на лице вцепилась в руку Петрухи и больше не отпускала его от себя. А пока праздник продолжался, я посмотрел на небо. Закатные лучи окрасили всё алым, ещё каких-то полчаса и стемнеет. А значит самое время прогуляться. Выскользнув из-за стола, я неторопливо свернул за угол и скрылся из виду.

Дом старосты стоял неподалёку от колодца. Крепкий двухэтажный сруб с высоким крыльцом и резными охряными наличниками. Вокруг тянулся добротный забор из тёсаных досок в полтора человеческих роста, за которым виднелись амбар, погреб и хлев. На стройке подобные дворы называли «директорскими»: под них отводили лучшие участки с сухим грунтом и видом на соседей, чтобы было кого презирать.

Я зашёл с тыла, со стороны заросшего репейником пустыря. Здесь было темно, как в подвале, и только далёкие отсветы свадебных костров оранжевыми мазками ложились на верхушки забора. С площади доносился гомон, музыка и хриплое пение. Хвала богам праздник в самом разгаре и завершится нескоро.

Перемахнуть через забор не составило труда: жива из четырнадцати узлов наполняла мышцы силой. Я ухватился за край забора, подтянулся, перекинул ногу и мягко спрыгнул на утоптанную землю двора.

Очутившись во владениях старосты я замер. Тут было неестественно тихо. Ни собак, ни кур, ни домочадцев.

Обогнув амбар, я подобрался к задней стене избы. Ставни на первом этаже были прикрыты, но не заперты, это стало ясно по легкому люфту створки. Вытащив нож из-за голенища, я подсунул лезвие под раму. Механизм оказался примитивнее советского шпингалета: деревянная вертушка на гвозде поддалась за пару секунд.

Створка открылась с тихим скрипом, от которого сердце пропустило удар, но в доме никого не было. Выждав полминуты, я перевалился через подоконник и рухнул в кромешную тьму чужого жилища.

Внутри пахло воском, сушёными травами, кожей и терпкими чернилами. Постепенно в горнице проступили контуры массивной мебели. Жилище Микулы отличалось от крестьянских изб так же, как квартира районного чиновника от коммуналки. Всё добротное, ухоженное, с претензией на статус, но без купеческого шика. Функциональная роскошь человека, который явно тратит больше чем зарабатывает.

Кабинет нашёлся за второй дверью по левой стороне коридора. В тесной вытянутой комнате я на ощупь отыскал свечу и высек искру кресалом. Тяжёлый дубовый стол был завален свитками и берестяными грамотами. В углу стоял кованый сундук, рядом с ним стул, продавленный по форме хозяйской задницы. Микула явно проводил здесь уйму времени.

Первые три свитка на столе оказались рутиной: запросы на зерно, уведомления, переписка с управой. Обычная бюрократия, неизменная от Древнего Рима до позднего СССР. А вот четвёртый свиток, сшитый в тетрадь из берестяных листов, заставил меня замереть.

Левый столбец содержал суммы податей, собранных с деревни. Правый, написанный бледным рыжеватым составом, фиксировал суммы, отправляемые «наверх». Разница от десяти до тридцати процентов оседала в кармане старосты, прямо как мешки цемента на любой стройке, где прораб умел считать. «Двойная накладная». Судя по толщине тетради, козлобородый прикарманивал деньги десятилетиями.

Кстати! С момента попадания в этот мир я ни разу не платил налогов, если не считать покупки торговой лицензии в городе. Судя по всему Древомир сам оплачивал подать, не вытаскивая из моего кармана лишние медяки. Вот же чёрт старый. С виду грубиян и хам, а внутри заботливый как любящий отец.

Я отложил податную книгу и подошел к кованому сундуку. Замок был крепким, но вбитые в дуб петли расшатались от времени. Подсунув нож под нижнюю, я надавил. Жива налила предплечье такой силой, что железо вышло из древесины с коротким хрустом и крышка откинулась назад.

Внутри лежали десятки свёрнутых грамот. Это оказались не обычные долговые расписки, а обязательства иного рода: «Я, такой-то, обязуюсь выполнить просьбу старосты Микулы в любое время и без промедления, в уплату долга…». Фадей требовал золото, а староста загонял в долги совсем другого толка.

Микула держал деревню на коротком поводке. Помог с зерном в голодный год, распишись. Замял дело с краденой козой, ставь крестик. Половина жителей сидела на крючке, даже лекарь Савелий. Его грамота обязывала лечить безвозмездно и «не отказывать в иных просьбах», формулировка, за которой могло скрываться что угодно, вплоть до соучастия в преступлении.

В прошлой жизни я видел подобное у начальника участка в Подольске. Мужик казался добряком, всем одалживал, а потом тихо напоминал об услугах, когда нужно было списать вагон леса. Все были ему должны. Не деньги, а нечто похуже, личную лояльность.

Микула пошёл дальше подольского начальника участка: он догадался всё записать. И в этом была его сила, и одновременно слабость. Бумагу можно украсть, а украденная бумага мгновенно превращает поводок в петлю для того, кто его держал.

Я сложил расписки обратно в сундук, отобрав штук десять самых важных, включая бумаги Борзяты и лекаря Савелия, и спрятал их за пазуху вместе с податной книгой. Затем прикрыл крышку и приставил отогнутые петли на место так, чтобы на первый взгляд ничего не бросалось в глаза.

И тут мой взгляд зацепился за нижний ящик стола, выдвинутый на полпальца. Я потянул его на себя и обнаружил ещё одну стопку бумаг, перевязанную кожаным ремешком. Развязал, развернул верхний лист и почувствовал, как по спине побежали мурашки, будто кто-то провёл ледяным арматурным прутом от копчика до затылка.

Переписка с Фадеем. Не письма в классическом понимании, а короткие записки, нацарапанные на обрезках бересты. «Емельян Щукин направлен. Заём четыре золотых. Моя доля, как условлено». Другая записка, написанная почерком Фадея с характерными завитушками: «За прошлый месяц восемь серебряных, передано через Тихона». Третья, снова рукой Микулы: «Григория пока не трогай. Понадобится позже».

Я перебирал записки, и не мог поверить своим глазам. Нет, конечно же я понимал что староста тот ещё козёл, о чём прямо говорила его козлиная бородка, но чтобы настолько?

Козлобородый создавал ситуации, при которых деревенские вынуждены были занимать деньги: задерживал выплаты за общинные работы, перекрывал каналы торговли, повышал подати перед зимой. А Фадей любезно предоставлял займы под грабительский процент и отстёгивал старосте долю.

Классическая «кредитная ловушка», которую в лихие девяностые применяли рэкетиры. Один создаёт проблему, второй продаёт решение, а прибыль пополам. Вот почему Фадей отказался второй раз повышать процент по моему долгу, ростовщик был заинтересован в стабильности их совместного бизнеса и не хотел ломать отлаженный механизм ради мелкой мести.

Записки отправились за пазуху. Грудь оттопырилась, как карман прораба, набитый чертежами в день сдачи объекта, но сейчас меня беспокоило не удобство, а безопасность. Если Микула обнаружит пропажу до того, как я успею всё спрятать, мне не поможет ни жива, ни священная роща. Староста культиватор, а культиватор в ярости порвёт меня на части раньше, чем я успею крикнуть «караул».

Я задул свечу и вышел из кабинета. Профессиональная привычка требовала полной ревизии объекта перед подписанием акта скрытых работ. А скрытых работ у старосты, судя по всему, хватало.

Кухня, спальня, кладовка, ничего примечательного для зажиточного хозяйства. Я уже собирался уходить, когда заметил низкую дверцу в углу сеней. Обычный люк в полу, какие бывают в каждой избе. Я потянул его на себя, нащупал ногой ступеньки и спустился.

Погреб встретил меня холодным земляным запахом, ароматом луковой шелухи и кислой капусты. Стеллажи вдоль стен ломились от глиняных горшков, бочонков и связок вяленой рыбы. Запасов у Микулы хватило бы прокормить половину деревни до весны и это при том, что эта самая половина деревни едва сводила концы с концами.

Я прошёл вдоль стеллажей, простукивая стены костяшками пальцев, как проверяют штукатурку на предмет скрытых пустот. Левая стена отзывалась глухим плотным звуком, очевидно за ней был грунт. Правая звучала так же. А вот задняя стена, скрытая за тяжёлой дубовой полкой с горшками, отозвалась иначе.