Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 28)

Я секунду повоевал с искушением, но всё же сел на корточки, взял в руки обломок кирпича и, взмахнул им, прошептал:

- Слава Богам… И прощай!

Через два месяца Сергей нашёл меня на шконке с книгой в руках. Он улыбался, как его дракончик когда-то. В его руках был пакет.

- Что это? – я уже начал и забывать о нём и его истории.

- Благодарность, как и обещал, - Сергей поставил пакет с гостинцем и пожал мне руку.

- Неужто помогло? – искренне удивился я.

Мандарина за щекой уже не было, хотя красные точки на его лице ещё кое-где светились.

- Не сразу, - признался он, - но это из-за того, что я долго не мог пойти в церковь. Шёл – и возвращался! Чувствовал, что не хочу. Ругался, плевался, а через неделю почуял – пора! И с того дня хожу каждый день на молитву, как за дозняком. Молюсь за здравие и бывшей, и настоящей, и даже за тебя.

- Ну, спасибо, - мне почему-то стало немного стыдно. – Щека, вижу, сдулась.

- И щека на место встала, и кожа чище, и в расчёске волос уже не видно. Всё нормуль, даже срок быстрее побежал! – и он снова протянул мне руку.

- Чудо – чудное, - всё ещё не верил я. – У меня к тебе, Серёга, просьба одна будет. Не говори никому об этом, ладно? Мне ещё не хватало очередей на привороты по фоткам.

Сергей кивнул, попрощался и ушёл. Я полез в пакет и с удовольствием захрустел большим краснобоким яблоком.

С подоконника мне улыбался дракоша.

Чифирь

- Ты хотел бы поохотиться на негров? – спросил у меня случайный попутчик. - Легально.

Я сморщился, будто резко кольнул зуб, но Владимир Сергеевич продолжал:

- Только представь: старенький, но ещё крепкий пикап, в кузове удобное кресло, ты в нём крепко стянут ремнями, а в руках гашетка. Забрались на холм, осмотрелись, обнаружили цель и, крупным калибром: Бум! Бум! Бум!

Наши этапные дороги пересеклись в древнем Ярославле, в не менее старой транзитной тюрьме. Её некоторые закоулки напоминали заброшенный психдиспансер с настежь распахнутыми толстыми дверьми и приваренными к стене койками над провалившимся полом. После относительно комфортных московских изоляторов контраст был чрезмерно резким. Чёрные шрамы выщербленного кирпича на фасаде и неожиданно огромное пространство внутри с далёким, умчавшимся в темноту потолком, круговыми ржавыми лестницами вдоль рваных стен и стрелами свободного солнца в штукатурной пыли.

Официально здание было на капремонте, неофициально же в нём пребывали этапники, то есть все мы.  В каждой уважающей себя тюрьме есть особое место, неподконтрольное наблюдательным комиссиям и правозащитным структурам – «сборка» или, реже – «отстойник». Когда арестант уезжает на суд или следственный эксперимент, его сначала отводят из камеры на «сборку», где в ожидании поездки томятся такие же бедолаги. Замученного и нервно-издёрганного человека привозит назад автозак и, прежде чем он вернётся в «родную хату» и в бессильной тоске упадёт на койку, он снова оказывается в «сборке» и, зачастую, не на один час.

Уже осуждённый и ещё более бесправный зек едет в далёкий лагерь, проезжая несколько централов. И – привет, «сборка»! После ожидания в транзитных камерах столыпинской оказии день-два-неделю зек, через «сборку» снова отправляется в путь.

В одних централах «сборка» помогает зекам встретиться друг с другом – «словиться» и обсудить общие дела, передать что-то для кого-то, а то и наказать провинившегося арестанта. На иных же тюрьмах зеки боятся «сборки» как слепого от видеокамер и свободного от закона места, где с подозреваемыми могут делать всё то, на что у следователей не хватает смелости в своих кабинетах.

В большом помещении без окон с исписано-разрисованными стенами, донельзя загаженным туалетом без ограждений, парой скамеек и мутной лампочкой под низким осыпающимся потолком зеков набивается под завязку. Одни выходят, других заводят, лица мелькают, и полнится «сборка» новостями о лагерной житухе.

У вентиляционных щелей нет шансов избавить тесную «сборку» от ароматов потных тел, вековечного табака и туалетной кислятины. Но уже через полчаса к запахам привыкаешь и можно даже перекусить.

Зеки сидят на скамейках, сумках, на «кортах», небрезгливые грязнули прямо на липком полу. Кто-то пытается ходить туда-сюда, но быстро успокаиваются и стоят, рассматривают стены, словно доску объявлений: кто, сколько и за что схлопотал, кто куда едет и о чём мечтает. Старики дремлют, больные кашляют, украдкой схаркивая кровь, основная же масса этапников общается, меняется вещами и слухами.

По этапу в лагерь зеки едут пока ещё в вольной одежде. Пересыльные в казённой робе и фуфайках встречаются редко, и на них смотрят, как на уже хлебнувших каторжного опыта. Разговор о жизни в зоне с ними куда интереснее, но в глазах «бывалых» волчий блеск и в собеседнике они, зачастую, видят лишь его качественные вольные вещи.

Я сидел на скамейке рядом со взрослым солидным мужчиной в бежевом двубортном пальто и большой спортивной сумкой у ног. Бритое лицо, свежие стрелки на серых в полоску брюках и глянец остроносых туфель могли говорить как о щепетильности ещё не отвыкшего от воли человека, так и об его оперативной работе. Но к чему гадать, кто бы ни был твой случайный попутчик – следи за языком, больше слушай, да смотри во все глаза – это и есть главное правило безопасной жизни молодого арестанта.

Владимир Сергеевич рассказывал мне о тёплой жизни в Аргентине и её автобанах, что лучше немецких, о вечно весёлых латиносах и неутомимых в любви мулатках. О легальной торговле в Европе джемом и нелегальной – кокаином. О неудачной попытке выйти на перспективный рынок России и неожиданном аресте.

О беженцах из смытого цунами Гаити и небывалой возможности контрактной службы в погранвойсках Доминиканской Республики ради двухнедельного сафари на чернокожих нелегалов.

Я слушал его чудную историю в пол-уха и думал о том, как бы вежливо отвязаться от подозрительного «наркобарона».

Вдруг от дальней стены выкрикнули:

- У кого-нибудь есть дрова?

Секундная тишина, и каждый снова занялся своим бездельем. Я схватился за повод, извинился перед соседом и направился к двум зекам, возившимся в стороне. На обоих болтались чёрные робы со светло-серыми полосками на плечах. Рядом на клетчатых худых баулах лежали скрученные фуфайки.

- Может быть у меня есть, - сказал я им, - но что это такое, дрова?

Они переглянулись и один из них, явив мне почерневшие обломки сгнивших зубов, поинтересовался:

 - Ты сколько сидишь?

 - Два года, - ответил я. – С хвостиком.

 - И за два года ты не узнал, что такое дрова? - прищурился зек.

Я пожал плечами.

- Ты где чалился-то? - спросил второй, весь усыпанный сочными оспинами. – Чё за крытка?

 -В Лефортово. Это…

- Понятно, - перебил меня беззубый, махнув рукой. – Дрова — это то, на чём мы ща

будем чифирь подымать. Простынь или харник хозовский есть?

- Харник?!

- Мля, тля! - покачал головой прыщавый. – Полотенце казённое.

Я кивнул и пошёл к сумкам.

- Ты здравый? - донеслось в спину.

Я оглянулся и снова кивнул.

Вернулся я с комплектов постельного белья и советом от наркобарона не связываться с опасными «акулами».

- В рот компот! - засмеялся беззубый, увидев меня с охапкой «дров». - Давай сюда!

Бледно-синими от истлевших наколок пальцами одна простынь тут же была разорвала в длинные ровные клочья. Вторая же беззастенчиво перекочевала в клетчатый баул «на потом». Наволочку отложили в сторону.

Беззубый достал закопченную алюминиевую кружку, шерстяной носок и пакет с мелколистовым чаем. Ручка кружки была обмотана носовым платком, носок - заштопан.

Зек набрал из-под крана воду и кинул несколько жменей чая. Получилось «с горкой». Пока он возился с кружкой, его «кореш» скрутил из полос ткани фитиль и достал спички. С нарочито серьёзной понтовитостью зек одной рукой вынул из коробка спичку, той же рукой ловко её и зажёг, подпалив следом фитиль. 

Оба зека сели на корточки. Беззубый натянул на руку носок, локтём упёрся в ногу и крепко стиснул кружку. Второй рукой он поддерживал напряжённую кисть. Его прыщавый товарищ поднёс ко дну пламя.

Зеки застыли. Казалось, они перестали дышать, медитируя на пламя. Но как только кончик фитиля подгорал, прыщавый выдёргивал пальцами с обглоданными ногтями чёрную окалину и поднимал фитиль, точно выдерживая расстояние от огня до кружки.

Металл нагревался всё сильнее. Мутная плёнка испарины покрыла лоб зека. Шло время. Зек не шевелился. Мои ноги затекли, я встал размяться, снова сел и через пару минут встал. Догорал уже третий фитиль. Беззубый закрыл глаза и сжал губы, в миг превратившись в сморщенного старика.

- Если огонь погаснет, - сипло сказал зек с фитилём, - хана чифиру!

Дым от дров заполнял «сборку», но никто и не думал жаловаться – в тюрьме чифирь свят, да и в табачном угаре доля нашей копоти была невелика.

 Толстый почерневший слой чая чуть провалился и тихо засопел.

- Шепчет, - протянул беззубый, не открывая глаз и растянув сухие губы в улыбке.

Сквозь тяжёлую, взбухшую шапку чая вырывались тонкие струйки пара. Распахни сейчас дверь и объяви о свободе – зеки и не дёрнутся, пока не доведут ритуал до конца.

Чай зашевелился, то оседая, то снова подымаясь над краем кружки грибной лепёшкой.

- Смотри-ка, дышит, родненький - любовно сказал страдалец в носке и качнул кружкой.