Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 12)

Дикое желание заключённых наркоманов достать «кайф» толкало отчаянных на авантюры. Риск был велик. В случае поимки грозил новый срок, но «тяга» была сильнее разума. И потому шли бандероли со спайсовыми сигаретами, посылки с героиновой сгущёнкой и передачки с гашишем вместо карамельной начинки.

Большинство блатных грузинов плотно сидело на героине - «бродяга должен отдохнуть», и деньги на кайф, бывало, выделялись даже из лагерного «общака». За дозу платили с десятикратной накруткой. Понятное дело, Семён Аркадьевич  не мог пройти мимо столь лакомого куска. О сверхдоходах он давно мечтал.

То, что бугор пьёт в штабе кофе за одним столом с администрацией знал весь лагерь, поэтому идти к операм и доносить на бугра было бессмысленно. Времени на раздумья не оставалось. Пётр Ильич отмахнулся от тяжких сомнений и совершил, как он надеялся, последний ритуал близости с уже родной лошадкой.

Одна ходка, и баста!

Однако его возвращение в лагерь в тот день затянулось:. после свинофермы и  двух долгих ходок на почту, Люси  возила ткань на промзоне, а потом шлакоблоки на стройке. Пётр Ильич беззвучно ругался, несколько раз ловил требовательный взгляд бугра, но поделать ничего не мог.

Пётр Ильич был вынужден оставить на ночёвку лошадь за зоной и вернулся в лагерь без неё. Бугор кричал как безумный. Казалось, что судьба Чайковского решена, но он его и пальцем не тронул : груз тянул под сотню тысяч и калечить невольного наркокурьера было бы глупо. «Потом прибью», - решил Семён Аркадьевич и отпустил конюха восвояси. Каптёр всё же не преминул вслед  проскрипеть: «О дочери не забывай, Ильич!»

Утром Пётр Ильич привёл Люси в лагерь и, не теряя времени, распряг её в «промзоне» прямо у швейного цеха. А через десять минут туда сбежалась вся «промка».

Люси танцевала!

Те очевидцы небывалого шоу, кому повезло всё увидеть с самого начала, позже рассказывали, перевирая конечно и фантазируя, как конюх то ли пытался связать лежащую на боку лошадь, то ли наоборот — развязать её. Но как бы то ни было, Люси вырвалась и помчалась по кругу, раз-другой споткнулась о камни и даже упала, но тут же вскочила и, будто затеяв игру в догонялки, принялась убегать от зовущего ее конюха; отбежит  недалеко, встанет в каком-то  беспокойном состоянии, копая дёрн копытами и кивая головой вверх-вниз, подпустит конюха почти вплотную, заржёт и рванёт от него в прыжке, снова ненадолго замрёт и тут же закружится, завертится вокруг  и ржёт, ржёт , выгибаясь дугой то в одну, то в другую сторону.

Вскоре Люси затрясло в судорогах. Её сжимало и растягивало словно гармонь. Она тянулась мордой под хвост, хрипела, трясла гривой и далеко вокруг разбрасывала густую жёлтую пену. Вдруг её передние ноги подломились, и она завалилась вперёд на грудь да так и замерла в неестественной  позе. Лошадь долго не двигалась, и несколько зеков подошли поближе. Один из них решился ткнуть в неё палкой.. Но едва он дотронулся, как Люси вздрогнула и, упав на бок, засучила ногами, словно пытаясь убежать от незримой опасности.

Распихав зрителей, к лошади подбежал Пётр Ильич, коротко взмахнул рукой и точным движением вогнал в шею Люси острую лясу косы. Выдернув стальное жало, он с открытым ртом смотрел на конвульсии лошади, на тугую, шаром взбухающую тёмную кровь, на ошалевших от зрелища людей, затем резко отбросил блестевшую брусничным соком сталь и поспешил скрыться в полуразрушенном здании бывшей кузни.

Зачарованные зеки сообразили не сразу. Бывалые рванули вслед за конюхом и всё же успели вытащить того из петли. Пётр Ильич, очухавшись и уже никого не стесняясь, в голос зарыдал.

Через две недели, когда отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и служба собственной безопасности ФСИН оставили лагерь в покое, захватив с собой и Петра Ильича, и Семёна Аркадьевича, а чуть позже и каптёра из «козлятника», к столовой подъехала ржавая «Газель». Из кузова водитель принялся разгружать поддоны со свежим хлебом.

Мимо шли на обед зеки, и один из них спросил: «А где Люська-то?» Водитель усмехнулся: «Скоро увидишь!»

А через несколько дней некоторые из заключённых впервые за свою отсидку увидели в баланде мясо.

- Конина! - воскликнул какой-то зек.

Столовая воодушевленно залязгала ложками, заработали рты вечно голодных каторжан.

- Супчик из Люськи, как дома у мамуськи! - сострил кто-то.

- Да это же конебализм! - ответили ему.

Один, уже доедая, спросил у соседа:

- Это мы что, вещдок хаваем?

Зек в очках с верёвочками вместо дужек ответил не сразу:

- Нет, это мы наше УДО в сортир спускаем.

Осенью на условно-досрочное пошло около десятка человек, но суд не прошёл ни один.

Шеш-Беш.

Часть 1 Большой спорт.

Весёлые узбеки гоняли босиком полуспущенный мяч в весенней грязи. Закатав по-колено штаны от казённой робы, — гачи — они гурьбой носились туда-сюда от ворот к воротам, беззлобно толкались, галдели на им одной понятной тарабарщине и, позабыв о тюремных сроках, мечтали лишь об одном: затолкать облепленный глиной мяч в кривые ворота и обрести пусть секундную, но славу.

Им не мешал ни канализационный люк на бетонном возвышении посреди футбольного поля, ни лужи мочи рядом с воротами, что натекли из оттаявшего уличного туалета. Прервать их беззаботное веселье смогла лишь дневная перекличка. Чумазая азиатчина разошлась по баракам приводить себя в порядок, чтобы после проверки устроить матч реванш уже до самого отбоя.

Как и грязно-болотная жидкость в водопроводе, игра узбеков была несомненным признаком наступившей в лагере весны. Пройдёт ещё месяц-другой, прежде чем на подсохшее поле выйдут бывалые мастера дриблинга. На матч игроков из СУСа в командных формах «Спартака» и «Торпедо» будет собираться пол лагеря: и поболеть, и «замазаться на интерес», и передать запретные груза в отряд Строгих Условий Содержания.

Но сначала поле, огороженное высокими «локалками» приведут в порядок «обиженные» лагеря. В клетчатых баулах они, словно муравьи, вынесут на плечах перемешанную с фекалиями грязь — не столько для соблюдения санитарных норм, сколько для успокоения блатных душ, - разравняют привезённую с промзоны землю, засыпят минифутбольное поле опилками. Напоследок сумасшедший «петух» напишет краской на заборе «Слава ВДВ!» и, получив по затылку, выкрасит в белое весь забор. И только после всех подготовительных работ наступят долгожданные дни боевых столкновений с выплеском затаённой злобы и последующими путёвками в санчасть колонии. Ноги не жалели ни свои, ни, тем более, чужие.

Не раз игра прерывалась из-за сильного пинка в небо. Мяч перелетал высоченную «локалку» и, если не повисал в мотках «колючки» среди спущенных собратьев, то оказывался или на «промке», или на «запретке» - двухметровой полосе вокруг лагеря для патруля с овчаркой.

В футбольной битве наступала передышка, и быстроногий шнырь мчался через всю территорию лагеря, проникал в промзону, бежал по ней километра два, искал среди строительного мусора мяч и нёсся с ним обратно, избегая встреч с администрацией лагеря. И, бывало, первый же удар по мячу вновь отправлял его за «локалку».

Как-то ещё зимой позвали вратарём и меня. Я, только прибыв в колонию, с радостью согласился. И то счастье, что после двух лет бетона тюремных двориков я наконец-то смогу погонять в футбол, пусть пока и на воротах.

Стояли морозы. Поле было белым, утоптанным и скользким. Мяч — деревянным. Самоотверженно бросаясь в ноги матерящихся дагестанских форвардов и не думая о последствиях, уже на следующий день с разбитым от расстрела в упор лицом, я с задумчивой грустью рассматривал выпавшие ногти с почерневших ног. И правда, играть в чужих кедах было неразумно. Тем более на два размера меньше моего.

Время от времени поле перегораживали сеткой и коренастых футболистов сменяли долговязые дылды. Волейбол на перепаханном шипастыми бутсами поле казался менее травмоопасным. Я лупил подачи и прыгал в блоки до тех пор, пока молоденький зек с синим ангелом на спине не сломал со смачным хрустом себе ногу.

Большой спорт лагеря меня впечатлил, и на поле я старался если и выходить, то лишь для утренних пробежек. Хотя нет-нет, да и бросался в гущу зубодробильных схваток, чтобы потом снова и снова обещать себе не вестись на зазывал-патриотов с кличем о защите чести отряда.

Часть 2 Шах и мат.

Моим новым игровым увлечением стали шахматы. Отточенные в лефортовской тишине гамбиты здесь превратились в средство моего заработка.

Шахматистов на зоне было не мало. Между собой они играли «без интереса», «по-маленькой» и на приличные суммы. Первое время я осторожничал и долго прощупывал возможных соперников, выяснял их сильные и слабые стороны. Гуляя по отрядам с чёрно-белой картонкой, я высматривал на тумбочках умные книги о шахматах и если находил их, то выпрашивал и на пару ночей растворялся в теории дебютов и эндшпилей.

В первом же турнире, ещё в отборочных матчах, я попробовал свои силы с основными мастерами лагеря и понял, что играю не хуже каждого из них. Подавив гордыню, я проиграл четверть финала обеспеченному москвичу. Тот сидел за сбыт наркотиков и, вопреки мифам о проблемах «барыг» на чёрных зонах, чувствовал себя неплохо. Естественно, пополняя «обшак» на довольно крупную сумму в месяц.