Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 10)

Здесь же, в лагере, да ещё и в «козлятнике», ему только и оставалось, что зыркать из-под бровей острым взглядом да кусать полусгнившими зубами обветренные губы.

Любая работа на администрацию, кроме «промки», среди бродяг и мужиков считалась «западло» - верный путь в «козлятник», но когда по прибытию в лагерь Петру Ильичу предложили работу конюха на «расконвойке», тот не колебался ни секунды и «повязался» в миг. Лошадей он любил с детства, даже в тюрьму его привело редкое преступление — конокрадство. И дали бы за него года два-три не больше, но хмельное буйство при задержании аукнулось ему в шесть лет общего режима. «Расконвойка» же давала Петру Ильичу ещё и относительную свободу передвижения с возможностью, как выяснилось позже, неплохого заработка.

Временами его лошадка привозила из-за зоны то пару спортивных костюмов, то лёгкую удобную обувь, то десяток литров водки, а то и медицинского спирта. Все «запреты» Пётр Ильич сдавал без утайки своему бригадиру, получал денежное вознаграждение за «ноги» и всю сумму переводил на счёт жены, не оставляя себе ни копейки. Разве что спирт, иногда выдаваемый «бугром» в виде премии, конюх немедленно пропивал с падкими на халяву собутыльниками.

Как-то в конце лета, когда палево жарких дней улеглось, и работяги на промке, отпахав смену варили чифир, Пётр Ильич собрал компанию человек в десять.

В узком длинном крольчатнике с замызганной лампочкой под низким потолком зеки сдвинули скамейки и разложили скромную снедь. Вокруг них на полках стояли пустые клетки. Лишь в паре из них блестели глаза пока ещё не оприходованных кроликов. Из кучи прошлогодней соломы Пётр Ильич достал пластиковую канистру со светло-коричневой жидкостью. Сильные руки сорвали крышку. В плотном, тягуче-прелом воздухе зверинца поплыл резкий запах спирта.

- О, чё за праздник, Петруха? - удивился сухонький, словно скрученный опёнок зек.

- Неужто Люська наконец-то дала? - пошутил другой, чернозубый и тут же втянул голову, прячась от замаха конюха.

Высокий зек, ссутулившись под потолком, потянул носом и уточнил:

- Это коньяк, Ильич?

- Хреньяк, - глухо отозвался конюх. - Жену мою провожаем.

- На войну?

- На хер!

Пётр Ильич сузил глаза и сплюнул под ноги:

- На развод подала, падла! Сегодня в спецчасть тянули расписаться. Там узнал, что она ещё и полдома продала. Когда успела? Чего ей не хватало?

Зеки загудели:

- Может всё туфта, Ильич?

- Мусорам веры нет!

- Сел в тюрьму — меняй жену!

- Не ты первый, Ильич, не ты последний. Жить-то есть где?

Зеки проявляли сочувствие, устраиваясь за столом поудобнее.

- Ну, лады, это надо обмыть! - раздалось из глубины сарая.

- Да-да, - в разнобой заголосили зеки, хлопая конюха по спине и передвигаясь поближе к закуске.

- Ильич, это же счастье, ты теперь по-настоящему свободен!

- Угу, - буркнул конюх и разлил пойло в алюминиевые кружки.

- Ну, за скорейший откидон! - подняли тост в глубине сарая

- Вздрогнули! - дал кто-то команду и острые кадыки синхронно задвигались.

А Пётр Ильич, перед тем как оприходовать свои двести пятьдеят, вдруг ясно вспомнил картину двадцатилетней давности.

Совхозная конюшня. Пустые стойла — табун на выпасе. Рыжая Светка с плотной ядрёной грудью лежит довольная в телеге на старом бушлате. Загнул-то он её по первому разу силой, брыкалась, как необъезженная, а неделя прошла — и уже сама приходит...

Как обращаться с бабами ему объяснять было не надо — врождённое. Все годы так: плеть и ласка, и ничего, вон двое каких вымахали, один в армейке, другая замуж выскочила. Как дети из дома, так и она, падла, рванула! И чего ей не хватало?     Вздрогнули!

За короткую ночь чужого коньячного спирта, по лагерным ценам, ушло тысяч на сорок. Канистру «запрета» Пётр Ильич должен был доставить бугру ещё днём, но подающие на развод жёны вносят коррективы даже в лагерные поставки подпольного алкоголя. Последствий конюх опасался лишь до первого глотка. в конце застолья же он настолько осмелел, что чуть ли не пошёл к бугру за «дозаправкой».

Утром штрафной изолятор пополнился целой компанией страдающих от жёстокого похмелья зеков, а список должников бугра, озверевшего от подобной наглости, на одного потенциального смертника.

Часть 3 Козлятник

...

Через две недели Пётр Ильич, жмурясь от яркого дня, уже слегка прохладного, но несравнимо приятного после карцерного климата, покинул изолятор и направился к «бугру». Долг на шее повис немалый, уйти от расплаты не представлялось возможным, но Пётр Ильич и не побежал бы. Уж лучше прийти с повинной и отхватить своё, чем прослыть фуфлыжником. Известно, фуфлыжник хуже пидораса. Последних Пётр Ильич недолюбливал.

Двухэтажные бараки в «жилке» были отделены друг от друга решётчатыми «локалками». Пьяные мужики, возвращаясь ночью от соседей - собутыльников, перелезали через забор, цеплялись за прутья робой и, словно жуки на булавке, смешно перебирали руками и ногами, взывая к помощи.

Одно жилое строение в лагере было окружено высоким забором из проржавевших металлических листов. Поверху глухой забор опутывала колючка, причём нависала она наружу, будто предотвращала не побег, а набег… Попасть в барак можно было только через маленькую, на ночь запираемую калитку. Над входом висела табличка из мятой жести: «Отряд № 7», но все в лагере называли этот барак проще — «козлятник». Там жили сотрудничающие с администрацией. 

В «козлятнике» был спортзал с ржавыми гантелями, библиотека со скромным разнообразием советских книг, школа, столовая, спальные секции, каптёрка и даже душевая комната для избранных.

Скрывая в карманах неприятную дрожь, Пётр Ильич толкнул ногой калитку, походя кивнул перекаченным спортсменам и, чуть потоптавшись на входе, шагнул в сырое нутро барака.

Дверь в самую комфортную и по-домашнему уютную секцию была обита чёрным дерматином с латунными заклёпками. Для полноты иллюзии вольной квартиры недоставало лишь глазка. Кнопка дверного звонка удивляла несуразностью своего присутствия. Из вредности конюх не стал звонить, ткнул посильнее кулаком и вошёл, едва сдержав холуйское: «Разрешите?»

Бугор козлятника, Семён Аркадьевич Ольшанский, заплывший и толстокожий, в прошлом тяжелоатлет, ныне был уважаемым человеком с весом далеко за центнер. По лагерю он передвигался медленно и величаво, словно правительственный лимузин. Спешил он только в штаб к Хозяину — начальнику колонии — да и то с видом лёгкой досады, дескать дел много, а тут беспокоят. Дорогой спортивный костюм движений не стеснял. Перед кабинетом сотрудника администрации к Семёну Аркадьевичу подбегал услужливый «шнырь» с щёткой и шлифовал до зеркального блеска лёгкие туфли бригадира.

До посадки Семён Аркадьевич держал в Костроме десяток пунктов по сбору металла, из-за него он и сел. Километр разобранной ж/д ветки с двумя опорными башнями ЛЭП вызвали резонанс в местечковой журналистской среде. От крупной взятки отшатнулся даже городской прокурор, и сборщику металлолома пришлось перебраться в СИЗО.

За решёткой талантливый коммерс не растерялся. Не без помощи заинтересованной в теневых доходах администрации, он быстро выбился в бугры «козлятника». «Порядочным арестантам» зарабатывать на зеках неприемлемо — такой уклад Семёну Аркадьевичу был только на руку. Монополия везде сверхприбыльна.

Со временем бугор внедрил в жизнь грандиозные финансовые проекты. Как только в лагерный магазин приезжал грузовик с товаром, первым всегда закупался седьмой отряд, оставляя после себя пустые полки. В жилке у Семёна Аркадьевича был свой человек — «барыга». Когда караван шнырей с пузатыми клетчатыми баулами шёл через всю «жилку», наблюдатели зычно пробивали: «Завоз!». Уже через полчаса в секции у барыги было не протолкнуться — мужики отоваривались чаем, сигаретами, шоколадом и тушёнкой. Естественно, втридорога. 

Если кто-то нуждался в «запрете»: футболка, кроссовки, керамическая посуда, телефоны, зарядные устройства, спирт — Семён Аркадьевич доставал всё, были бы у клиента деньги.

Своих подопечных «козлят» Семён Аркадьевич распределял на те или иные должности тоже не без интереса. Голодранцы без поддержки с воли тянули плуг на контрольно-следовой полосе, чистили территорию, красили заборы и бараки, асфальтировали, тянули колючку — содержали в порядке весь лагерь. Те, кто мог платить, покупали должности дневальных, библиотекарей, каптёров и ежемесячно перечисляли бугру немалые суммы.

Даже за койко-место в чистой и отремонтированной секции вносилась абонентская плата — тюль на окнах, цветы на подоконнике и телевизор на тумбе для «бедолажной чесотки» считались пределом фантазий.

Когда Пётр Ильич пришёл к бугру, тот сидел на широкой деревянной кровати, расслабленно откинувшись на пухлую подушку. Закрытые на окнах жалюзи маленькой секции создавали мягкий полумрак. Рядом с кроватью на журнальном столике лежал в вазе крупный чёрный виноград. Звук плазменной панели на стене был выключен, но лесбийские игры на нём выглядели настолько завораживающе, что как ни старался Пётр Ильич изображать чувство вины, взгляд его всё равно тянуло к экрану.

Семён Аркадьевич на удивление бойко подскочил с кровати, искренне улыбаясь подошёл к гостю и коротко пробил в печень. Пётр Ильич всхлипнул и сполз в ноги к бугру прямо на коврик с надписью: «Добро пожаловать!»