Антон Мухачёв – Путевая книга заключённого - Лефортовский дневник (страница 3)
Степаныч переживает. В Ё-бурге у него осталась престарелая мама, еле ходит даже по квартире. Он жил с ней, помогал ей даже в бытовых мелочах, не говоря уже о содержании. И вот теперь ни его, ни содержания. Очень переживает. Когда перестаёт думать о маме, думает о работе. Боится, что если инфа о нём распространится по городу, то уже ни одно крупное предприятие его к себе не возьмёт. Да и квалификация у программистов теряется быстро, технологии то развиваются, а Степаныч закатан в консервную банку. И правда, есть о чём попереживать. Правда, с его здоровьем это опасно — давление скачет, сердце ёкает. Следаки на том и играют, дескать всё подпишешь, признаешь вину и раскаешься в суде, там и к маме вернёшься, условкой отделаешься. Степаныч — человек взрослый, а верит. Я не отговариваю, хоть и предупредил его, что обмануть могут без зазрения совести. Но вдруг у него получится поскорее вернуться, всякие бывают чудеса.
Спорт, понятное дело, не заброшен. В «хате» на троих нас двое. Простор! В моём «спортзале» теперь значительно больше места, чем я активно и пользуюсь. Отжимаюсь от пола, от койки, верх ногами возле стены. Приседаю так и с выпадами. На «шконаре» долблю пресс. В качестве мотиватора повесил на холодильник газетную вырезку нашего главнокомандующего. Как раз холодильник рядом. Сгибаюсь к Великому, правой-левой ему в подбородок и назад, снова сгибаюсь и так тысчонку раз. Не даю продыха ни себе, ни Ему. Хоть какой-то толк от Царя.
«Шпион» мне компанию в физкультуре не составляет, жаль конечно, вдвоём веселее и не так сильна борьба с ленью. Надеюсь, что рано или поздно я всё же попаду в камеру к спортсменам, там и оторвусь. А пока доволен и тем, что имею.
Довольствоваться малым — отличная возможность всегда оставаться на позитиве. Странно, что этим не пользуются мои лефортовские соседи. Да и на воле, честно говоря, полным полно тех, кто в стакане совсем не замечает воды.
Так и живём.
03. 05. 2010 - Книжный мир
Человеку, оказывается, не нужен чекист, чтобы потерять людской облик.
Он вполне может справиться собственными силами.
Невозможно сохранить даже остатки совести путём маскировки её под лояльность и уклонение от протеста.
(А. Цветков)
...
Читаю-читаю-читаю, какой-то книжный марафон. Мураками, Салтыков-Щедрин, Наполеон: стили несопоставимы, авторов множество. Все те, чьи книги я хотел бы прочесть на воле, да не было времени, здесь проходят сквозь меня. Библиотека в Лефортово шикарная. В каталоге около пяти тысяч книг, видно, что здесь сидело немало интеллектуалов, получающих книги с воли. Из каталога в специальные карточки выписывается несколько десятков книг, что хочу получить, а библиотекарь - молодая девушка - приносит их по две-три штуки. Получается на двоих у нас в камере целая стопка. И так хочется справиться с ними побыстрее и получить новую партию. Читать, естественно, начинаешь книги соседа. Вдруг нас завтра раскидают, свои всегда успеешь.
Если же мне чего-то не хватает из книг, то вскоре это присылает Любимая. Меня пока никто не отвлекает и, пока есть возможность «мега-чтива», надо этим пользоваться.
А на воле солнце уже не только светит, но и греет. И с каждым днём всё жарче.
...
«Учтите, у настоящего политика гнев никогда не поднимается выше жопы».
«В стране, где правит собственность, - правят законы, а в стране, где правят неимущие, - правят законы природы».
«Мало выиграть войну, надо уметь заключить мир».
«Врага можно простить, но предварительно его надо уничтожить».
Книгу о Наполеоне писал его личный секретарь Лас Каз, что мёрз вместе с Бонапартом на о. Святой Елены. По воспоминаниям секретаря, уже свою книгу написал Радзинский. Его то я сейчас и штудирую. Этот писклявый еврей пишет хорошо, но его либеральная сущность сидит в книге настолько прочно, что появляется мнение о Наполеоне, как о владельце маленького члена и не более. Именно его минихуй поставил Европу на колени. О Кодексе Наполеона, о дорогах Франции, о постреволюционном порядке – всё вскользь. Громадьё трупов, да писюн Наполеона, вот и весь Радзинский. Но интерес к этой исторической личности (я не о Радзинском) у меня возник сильный, надо будет порыскать ещё что-нибудь о Наполеоне. Мне интересно, мысль о «генерале Морозе», как об основном победителе Бонапарта - это мысль Императора или Радзинского?
Еврей еврею рознь - это факт. Книга Михаила Веллера «Гражданская история безумной войны» на меня произвела столь огромное впечатление, что я снова решил — эта книга достойна быть на моей полке всегда. На воле я её читал, и дома на полке она у меня стояла. «Что», «кто», «зачем», «как» - то кровавое время расписано от и до. Чувствуется, что коммунистов он не любит, хотя и старался писать книгу объективно. И если моё неприятие левых идей сидит где-то в «нутрях», скорее наитие, чем обоснование, то в книге Веллера вина коммунистов в гибели цвета русской нации проходит красной линией. Кроваво красной. Я же, к моему большому сожалению, снова убедился в том, что в России порядок можно навести только силой, террором и страхом. Возможно и потому большевики одолели всех конкурентов - их цинизм в терроре не знал предела. Этот вывод вверг меня в уныние на весь вечер.
Можно ли русскому позволить вольницу и самоорганизацию? Возможно ли то государство, что не суёт своё рыло в частную жизнь его граждан? Душа и сердце твердят «да», мозг и разум однозначно «нет». Есть над чем поразмыслить.
Читаю – читаю – читаю… Позади «Братья Карамазовы», «Буры Трансвааля и Оранжевой», на подходе «Гитлер и Сталин».
Любимая прислала лекции по журналистике, дабы писал чётче, ярче, круче. Приходится учиться, куда деваться. К тому, по её словам, мои текста пользуются успехом. Это льстит. К тому же мне интересно щупать терпение цензуры. С каждой статьёй увеличиваю градус накала и проверяю, когда же тормознут написанное. На воле проходят митинги, о нас пишут газеты - милая старается. Моя писанина пока всё, чем я могу ей помочь. Ну и маленькие сюрпризы в виде букетика роз с доставкой на дом.
Грустно мне.
10. 05. 2010 - Разводка шпиона
Степаныча обманули.
Старичок-боровичок, переживающий о престарелой маме и потере квалификации, дал себя уговорить на сделку со следствием. Иногда он спрашивал меня, стоит ли идти на этот шаг, но что я мог ответить? Я рассказывал ему, как в своё время следаки дурили и меня, шантажировали только родившейся Яськой и прикрывались моей женой. Объяснял, что нынче «честное офицерское» не стоит и пустоты, ибо ни чести, ни офицеров я в местных кабинетах так и не нашёл. Но это был мой печальный опыт. Есть же опыт и тех, кто, оговаривая только себя получал за это куда меньше иных упёртых. Да и дед - не боец, умирает он здесь, здоровье хреновое, надо валить ему отсюда.
Степанычу пообещали четыре года условно. За это он должен пойти в сознанку: всё подписать, признать вину и раскаяться. Да, картам Ямало-Ненецкого округа 30 лет, да, там рельеф давно изменился и да, никакого вреда нанести Родине не хотел. Однако с некими людьми этими картами «махнулся» получив взамен подробную топографию Парижа. Штампик «Сов.секретно» в уголочке действительно стоял. Госизмена.
Сознался. Всё подписал. Ждал суда.
Одним из условий сделки была тишина. Степаныч слышал мои рассказы о шумихе вокруг политзаключённых, и себе он желал прямо противоположного. Чтоб ни одного журналиста в суде! Он был уверен, что газетные статьи помешают ему в будущем найти работу, и постоянно просил следователей о тишине вокруг дела. Ему пообещали и это.
И вот он уехал в суд. Я пожелал ему ни пуха, он ритуально послал меня подальше.
Вечером в камеру он вошёл, шатаясь и тут же вызвал врача. Четыре года строгого режима.
Не могу быть уверенным, но, по-моему, ночью он плакал.
К сожалению, это был только первый удар. Каждый день мне приносили прессу. «Коммерсантъ» я выписывал не только для того, чтоб вырезать смешные статьи о моём деле, но и знать, кто сидит в Лефортово. Так я заочно знакомился с будущими соседями.
На следующий день, когда Степаныч лежал бревном на койке и смотрел в потолок, я читал о нём статью на полполосы. Под фотографией заморенного дедушки было описание его страшного преступления. Если коротко, то карта Ямало-Ненецкого округа за семьдесят какой-то год были передана иностранным шпионам для последующей корректировки полёта НАТОвских боеголовок. И только доблестная контрразведка смогла предотвратить бла-бла-бла.
Снова пришлось вызывать врача.
На этот раз «шпион» был в диком гневе. Он носился по камере и уже не сюсюкал, а рычал. Я предложил ему написать кассационную жалобу. Он согласился. Всю ночь мы сидели с его бумагами и УПК, писали и переписывали, спорили и договаривались. Утром Степаныч отдал в «кормушку» кассационную жалобу, а днём его вызвал следователь.
Когда дед вернулся, я уже привычно вызвал врача.
После Степаныч тихо рассказывал, что следователь кричал на него и матерился, былой вежливости и соучастия не было и впомине. Угрожал, что если приговор сломают, то он получит всю десятку, потому как и так дали срок «меньше меньшего». А с его болезнями он вряд ли выйдет, а если и выйдет, то маму уже и не застанет. В общем, уговаривать чекисты умеют.