Антон Маршал – Общага (страница 2)
— Итак, — сказал он, раскрывая журнал, — тема сегодняшнего семинара: сервитуты в римском праве. Кто готов отвечать?
Рука Альберта дёрнулась было вверх — но он её опустил. Ему было не до сервитутов. Перед глазами стояло лицо, сползающее вниз, и звучал тихий шёпот:
ГЛАВА ВТОРАЯ. БАР «ЮРИСТ»
Бар «Юрист» располагался в подвале на Большой Дмитровке — в пятнадцати минутах ходьбы от юридического института. Вывески у него не было: только облупленная дверь с нарисованным мелом молотком судьи и надписью «LEX» кривыми печатными буквами. Внутри пахло пивом, старым деревом и чем-то кисловатым — не то уксусом, не то прокисшим вином. Но цены были студенческие, пиво не разбавляли, а бармен Паша включал «Кино» и «Сектор Газа» по первому требованию, поэтому заведение пользовалось популярностью у юрфаковской братии.
Альберт сидел за угловым столом — тем самым, который они с друзьями оккупировали каждую пятницу вот уже второй семестр подряд. Стол был липким, исцарапанным инициалами предыдущих поколений студентов-юристов. Кто-то вырезал «Здесь был Петров, ст. 105 УК РФ», и Альберт каждый раз улыбался, читая эту надпись.
— Ну и как тебе Завьялов сегодня? — спросил Димон, отхлёбывая из кружки тёмное нефильтрованное.
Димон — он же Дмитрий Соколов, здоровенный детина из Рязани, игравший за сборную института по регби и каким-то чудом поступивший на бюджет, — сидел напротив и улыбался. У него была та особая улыбка человека, который знает: семинар прошёл мимо него, и это не его проблема.
— Никак, — буркнул Альберт. — Я не отвечал. Пронесло.
— А меня спросили, — вставил Лёха, щуплый очкарик с вечно всклокоченными волосами. Лёха был круглым отличником и, кажется, единственным человеком на курсе, который действительно читал Дигесты Юстиниана в оригинале. Вернее, пытался читать — с латынью у него было не очень. — Завьялов спросил про эмфитевзис. Я ответил.
— И что он сказал? — поинтересовался Альберт.
— Сказал: «Удовлетворительно, но без блеска». А потом добавил, что я путаю эмфитевзис с суперфицием.
— А ты путаешь?
— Конечно путаю. Кому вообще нужны эти эмфитевзисы в двадцать первом веке?
— Нотариусам, — сказала Света. — И риелторам.
Света была единственной девушкой в их компании. Она училась на четвёртом курсе, специализировалась на гражданском праве и обладала способностью пить водку, не пьянея, — по крайней мере, внешне. Ходили слухи, что у неё есть какой-то тайный жених из числа аспирантов, но сама Света эти слухи не подтверждала и не опровергала.
— Ну вот, — Лёха развёл руками. — А я не нотариус и не риелтор. Я будущий учёный-цивилист. Мне нужны высокие материи.
— Высокие материи после третьей кружки пива не обсуждают, — резюмировал Димон и махнул Паше, чтобы тот принёс ещё.
Паша — бармен с лицом человека, который видел всё и даже больше, — принёс четыре кружки и тарелку с солёными крендельками. Крендельки были бесплатными, и это был единственный вид закуски, который подавали в «Юристе».
— За нас, — сказал Димон, поднимая кружку.
— За нас, — эхом отозвались остальные.
Пиво было холодным, с приятной горчинкой. Альберт сделал большой глоток и почувствовал, как напряжение дня — странного, тревожного дня — понемногу отступает. Он никому не рассказал о случае в метро. Не потому что боялся, что его поднимут на смех, — просто не знал, как облечь это в слова. «У женщины лицо потекло» — звучало как бред сумасшедшего. «Я слышал голос в голове» — ещё хуже.
— Альбертик, ты чего грустный? — Света ткнула его локтем в бок. — Опять о своей Веронике думаешь?
Вероника была девушкой Альберта — бывшей девушкой, если быть точным. Они расстались месяц назад, и Альберт, по его собственному мнению, уже пережил это, но друзья считали иначе.
— Ни о ком я не думаю, — сказал он. — Просто устал. Неделя тяжёлая.
— У всех неделя тяжёлая, — философски заметил Лёха. — Мы же юристы. У нас вся жизнь будет тяжёлая.
— Да ладно тебе, — Димон хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Жизнь прекрасна! Мы молоды, у нас есть пиво, у нас есть крендельки. Что ещё нужно для счастья?
— Стипендия, — мрачно сказал Альберт. — У меня на карте три тысячи двести рублей. Из них тысяча — за интернет.
— О, напомнил! — Димон полез в карман джинсов и вытащил смятую купюру в пятьсот рублей. — Колян просил передать. Говорит, извини, что задержал, стипуха только в понедельник пришла.
— А почему он сам не пришёл?
— Сказал, что у него дела. Какие-то семейные обстоятельства. По-моему, он просто нажрался вчера и сегодня не в форме.
Альберт сунул купюру в карман толстовки. Пятьсот рублей — это пятьсот рублей. Уже легче.
Они просидели в баре до полуночи. Разговор тек по привычному руслу: обсуждали преподавателей (Завьялов — тиран, но справедливый; Королёва с кафедры конституционного — дура, но красивая; Жаров с уголовного — мужик что надо, хоть и зануда), сплетничали об однокурсниках (Машка с третьего потока беременна, но непонятно от кого; Сашка-Грек отчислился и ушёл в армию; у Ленки из общаги роман с преподавателем физкультуры), строили планы на будущее (Димон хотел стать адвокатом по уголовным делам, Лёха — писать диссертацию, Света — работать в крупной юридической фирме, Альберт не хотел ничего конкретного).
К концу вечера Альберт выпил пять кружек пива — не так много по его меркам, но достаточно, чтобы мир стал слегка расплывчатым и уютным. Голос в голове молчал. Лица людей не текли. Всё было хорошо.
Они расплатились (счёт поделили поровну, и Альберт отдал свои последние шестьсот рублей, но не жалел), вышли на улицу и разошлись в разные стороны: Димон поехал на метро к себе в Чертаново, Лёха поймал такси (у него водились деньги — подрабатывал репетитором по обществознанию у богатых школьников), а Света и Альберт пошли пешком в сторону общаги — им было по пути.
Москва ночью выглядела иначе, чем днём. Исчезала деловая суета, появлялась какая-то мрачная, но притягательная красота: огни витрин, отражающиеся в мокром асфальте; редкие прохожие, спешащие домой; жёлтые окна жилых домов, за каждым из которых — чужая, незнакомая жизнь.
— Слушай, Альберт, — сказала Света, когда они проходили мимо Патриарших прудов. — Ты какой-то сам не свой в последнее время. Что-то случилось?
Альберт пожал плечами.
— Ничего. Устал просто.
— Это не просто усталость, — Света остановилась и заглянула ему в лицо. При свете фонаря её глаза казались очень серьёзными. — Я же вижу. Ты вчера на лекции смотрел в одну точку и даже не записывал. Ты никогда не записываешь, но ты хотя бы делаешь вид. А вчера ты просто отсутствовал.
— Задумался.
— О чём?
Альберт помолчал. Ему вдруг захотелось рассказать — всё, как есть: про женщину в метро, про голос, про холодок в груди при взгляде на странного мужика в чёрном пальто. Но он не знал, как начать.
— Света, ты веришь в то, что есть вещи, которые мы не можем объяснить?
— Типа паранормального?
— Типа того.
Света пожала плечами.
— Я юрист, Альберт. Я верю в факты. Но я допускаю, что есть явления, которые пока не объяснены наукой. А что?
— Ничего. Просто спросил.
Они пошли дальше. Света больше не задавала вопросов, и Альберт был ей за это благодарен.
У общаги они попрощались. Света жила в соседнем корпусе, а Альберт поднялся на свой одиннадцатый этаж. Лифт не работал — как обычно по пятницам, — и ему пришлось идти пешком. На пятом этаже он остановился перевести дух и вдруг снова почувствовал это: холодок в груди, как будто кто-то прикоснулся к сердцу ледяными пальцами.
Он обернулся.
На лестничной площадке никого не было. Только тусклая лампочка под потолком и облупленная стена с надписью «Саша + Катя = любовь».
Альберт потряс головой и пошёл дальше.
В комнате было темно. Колян спал — храпел, как паровоз, уткнувшись в подушку. Альберт не стал включать свет, разделся в темноте и лёг на свою кровать.
Перед тем как провалиться в сон, он снова услышал это — тихий шёпот, неразборчивый, как далёкое эхо. Но он был слишком пьян, чтобы испугаться, и слишком устал, чтобы думать об этом.
Он закрыл глаза.
Будильник не зазвонил.
Точнее, он зазвонил, но Альберт его не услышал — отключил на автомате и перевернулся на другой бок. А когда он наконец открыл глаза, на часах было девять сорок семь.
Семинар по римскому праву начинался в девять тридцать.
— Бля-я-я-ять! — заорал Альберт и скатился с кровати.
Колян даже не пошевелился.