Антон Казанцев – Позывной Акация: записки военного хирурга (страница 9)

Он закрыл коробку.

– А тебе я должен сказать спасибо. Не только за то, что вытащил. А за то, что дал возможность положить ещё камней.

Он посмотрел на меня, и его рука снова потянулась ко мне. Я насторожился, ожидая щекотки. Но он просто положил ладонь мне на плечо и сжал.

– И прекращай на меня злиться за твои бока. Больше не буду.

– Обещаешь?

– Нет, – он хрипло рассмеялся. – Не обещаю. Но постараюсь.

Камень в кармане

Война не кончилась. Она лишь перекатилась, как смерч, дальше на запад, оставив наш госпиталь в относительно тихом тылу. Тишина здесь была громче взрывов – давила вибрирующим ожиданием.

Нас раскидали, как кости после удачного броска. Командованию понадобились опытные хирурги на новых, продвинутых вперед точках. Меня – на северный участок, в мобильный госпиталь "Берёзка". Его – куда-то на южный фланг, в укреплённый медкомплекс "Утёс".

Последнее утро в нашем подземелье. Мы пили тот самый сосновый чай в опустевшей предоперационной. Стены, ещё вчера увешанные схемами и графиками дежурств, стояли голые. Остался только чёрный от копоти круг на потолке над коптилкой – наш вечный спутник.

– Итак, северный аристократ, – хрипло сказал Табиб, разглядывая свою кружку. – "Берёзка". Будете там, на чистом воздухе, в палатках, ветерком обдувает. А я, значит, в скалах, в "Утёсе". Как сурок. Опять под землю.

– Зато у тебя там, наверное, генераторы новые, – съязвил я. – И лампы не моргают.

– А у тебя, наверное, санузлы на улице, – парировал он, не поднимая глаз. – И медсёстры в валенках. Романтика.

Мы помолчали. Гул генератора, который не умолкал полтора года, наконец затих. Тишина звенела в ушах.

– Слушай, Акация, – он вдруг поднял на меня взгляд, и в его тёмных глазах было что-то несвойственное – открытая, почти детская уязвимость. – Как мы без этого? Без… – он сделал неловкий жест между нами.

– Без твоей дурацкой щекотки? – попытался я съюморить.

– Без второй пары рук, которая знает, что делать, не дожидаясь приказа, – поправил он серьёзно. – Без человека, который молча поднесёт нужный зажим, когда ты в крови по локоть. Как оперировать с кем-то другим?

От этого вопроса у меня в груди похолодело. Я об этом не думал. Не позволял себе.

– Научим, – выдохнул я. – Как нас когда-то научили. Будут у тебя новые молодые и дерзкие ученики.

– Не хочу новых, – отрезал он просто и встал, чтобы скрыть смущение. Засунул руки в карманы. – Ладно. Сентименты – не наш профиль. Держи.

Он швырнул мне на колени небольшой, твёрдый свёрток, замотанный в бинт. Я развернул. Там лежала его жестяная коробка. Не большая, с камнями, а маленькая, поменьше, из-под сигнальных патронов. Я открыл её.

Внутри на ватке лежали две вещи. Первая – тщательно высушенный и заламинированный кусочек плёнки от шоколада. Нашей последней, разделённой пополам плитки, съеденной прошлой ночью. Вторая – новый, идеально гладкий, почти круглый камешек молочно-белого кварца.

– Это что? – спросил я, и голос предательски дрогнул.

– Ваучер, – сказал он, глядя куда-то в сторону. – На один сеанс экстренной щекотки. Предъявишь при встрече. Камень… просто камень. Найди для него место в своём новом блиндаже. Чтобы не забывал, что где-то там есть цивилизованный человек, который не ставит палатки на болоте.

Я рассмеялся, но смех получился каким-то надтреснутым. Засунул коробку в нагрудный карман полевой формы, прямо у сердца.

– А у меня для тебя… ничего, – сказал я, чувствуя себя неловко.

– Глупости, – махнул он рукой. – Ты мне за полтора года столько нервных клеток потрепал своей сосудистой аккуратностью… мы в расчёте. Больше чем.

Снаружи заревел мотор первого грузовика. Время вышло.

Мы встали. Обнялись – не похлопывая по спине, а крепко и молча, замирая на несколько лишних секунд. Дышалось тяжело. Пахло от него сосновым чаем, йодом и родной, страшной и такой привычной нам сыростью бетонного мешка.

– Пиши, сволочь, – прошептал он мне в ухо.

– Ты первый, – выдохнул я.

Разъехались. Он – на "Урале" на юг, я – на крытой "буханке" на север.

Новая жизнь в "Берёзке" была иной. Воздушной, светлой, пахнущей не сыростью, а дымом печек и хвоей. И одинокой до физической боли. Новые коллеги были хорошими профессионалами. Но они не знали, что я предпочитаю скальпель №15, а не №10. Они не подкладывали под локоть свёрнутое полотенце, когда я стоял у операционного стола часами. Они не молчали в той самой, нужной для концентрации тишине.

Первое письмо от него пришло через три недели. Конверт был помят, испачкан землёй. Внутри – листок, вырванный из операционного журнала.

"Акация. "Утёс" – это не скала, а сырая нора побольше нашей. Но генераторы и правда новые. Гудят, сволочи, как пчёлы. Работы – горы. Присылают самых тяжёлых. С новым напарником по ортопедии – беда. Молодой, рвётся в бой. Вчера так старался при сборке перелома, что чуть не раздавил восстановленный анастомоз. Пришлось орать. После операции принёс мне чай, глаза опущены. Напомнил кого-то. Поставил два камня в коробку. Один – за майора с двойным переломом голени, ты бы оценил работу. Второй… второй положил за того самого молодого напарника. Не за операцию. А за то, что после моего ора, он принёс чай. Растёт, значит. Есть надежда. Как твои берёзы? Не защёкотали ещё? Если что – ваучером не стесняйся, он бессрочный. Держись там, северянин.

Твой Табиб.

P.S. Наш хлорофитум, что в нише, перед отъездом отдал Анне. Говорит, выпустил уже три новых стрелки. Назвала его "Упрямцем". Подходящее имя".

Я перечитывал письмо, сидя на ящике у входа в свою палатку, и бешено хохотал над постскриптумом, пока слёзы не потекли по щекам. Слёзы от смеха и от чего-то острого и щемящего, что сидело глубоко внутри.

Через месяц пришла посылка. Маленькая, твёрдая. Внутри, завёрнутый в десять слоёв марли и газеты, лежал… гипсовый слепок. Слепок ступни. На подошве было аккуратно выведено перманентным маркером: "Для Акации. Чтобы помнил, как надо ходить. С уважением, твой личный травматолог. P.S. Это слепок не моей ноги. Не волнуйся".

Я положил этот нелепый, трогательный, смешной слепок на стол в своём новом блиндаже. Рядом поставил жестяную коробку с белым камнем. Иногда, после особенно тяжёлой операции, когда руки дрожали, а в ушах стоял звон, я открывал коробку, трогал камень, смотрел на слепок ступни и представлял, как он сейчас, наверное, ворчит на своего молодого напарника где-то под землёй "Утёса".

Мы писали редко. Война не располагала к переписке. Но каждое его письмо – всегда на каком-то странном обрывке бумаги, измазанное чем-то, – было глотком той, прежней жизни. Он жаловался на питание, восхищался стойкостью медсестёр, описывал сложные случаи с профессиональной скупостью и вдруг, в конце, вбрасывал какую-нибудь дикость.

"… и представь, вчера привезли сержанта с инородным телом в мягких тканях ягодицы. Извлекли. Это был зубной протез. Целый. Как он туда попал – загадка. Сержант клянётся, что не его. Камень не положил, но историю сохранил для будущих мемуаров. Как твои берёзки? Не защёкотали? Твой Табиб, скучающий по цивилизованным сосудам".

Я писал ему о тонкостях работы в палатках, о том, как ветер задувает в операционную, о странной птице, которая стучит клювом по нашему генератору, видимо, считая его соперником. И всегда приписывал: "Ваучер цел. Жду оказии".

Война длилась. Мы спасали жизни в разных её концах. Иногда, ложась спать, я клал руку на нагрудный карман, где лежала жестяная коробка. Маленькая, холодная, твёрдая. И мне казалось, что где-то там, далеко на юге, в своей скале, он делает то же самое. Что мы, как два маяка в кромешной тьме, по-прежнему светим друг другу. Смешным, нелепым, но таким жизненно необходимым светом.

Мы не прощались. Потому что прощаются навсегда. Мы просто разъехались по разным операционным этой бесконечной войны. Но я знал – знал костями, знал уставшими мышцами рук, зашивавших сотни ран, – что это не конец. Что когда-нибудь грохот стихнет по-настоящему. И тогда я найду его. Найду по координатам, которые оставляет в письмах его циничный, щедрый, невероятно скучающий голос.

И первое, что я сделаю, предъявлю ему этот истрёпанный, замусоленный ваучер на один сеанс экстренной, невыносимой, долгожданной щекотки.

ЧАСТЬ 4. КАПИТУЛЯЦИЯ

Мой новый дом носил гордое название «блиндаж №6». Он стоял чуть в стороне от основного лагеря, у самой кромки леса. Командир, указывая на него, сказал: «Там тише. Сможете отдыхать». Слово «отдыхать» прозвучало как горькая шутка. Но одиночество было правдой. И я к нему стремился. После всего, что видели мои глаза и делали мои руки, единственным спасением казалось отсутствие любых привязанностей. Привязанность – это слабость. Слабость – это боль. А боли я хлебнул сполна.

Блиндаж встретил меня промозглой пустотой и запахом прелых бревен. Железная ржавая буржуйка, топчан, стол, пара ящиков. Я бросил вещмешок на пол и сел. Тишина, на которую я так рассчитывал, обрушилась на меня тяжкой, физически ощутимой массой. Она не была мирной. Она была звенящей, настороженной, как струна перед разрывом. Я зажег керосиновую лампу, и желтый свет заплясал на стенах, оживив тени. И тут я его услышал. Сначала – едва уловимое шуршание у входа, прикрытого брезентом. Потом – тонкий, жалобный звук. Не писк, не мяуканье, а скорее сиплый, оборванный вздох. Я откинул брезент.