Антон Казанцев – Позывной Акация: записки военного хирурга (страница 13)

Мы обнялись, как старые друзья. Он ушел, загремев «Ура!» по коридору, собрав на прощание все конфеты, которые санитарки припрятали для раненых. Я смотрел ему вслед и верил, что у такого человека все будет хорошо. Он был сделан из того теста, которое не боится огня.

Возвращение «Мясника»

Полгода. Шесть долгих месяцев обстрелов, нескончаемого потока раненых, усталости, которая копилась в костях. Я спасал и терял. Каждый спасенный был победой. Каждый потерянный – незаживающей ссадиной на душе. Я редко вспоминал конкретных пациентов – защитный механизм. Но иногда, видя чью-то темно-русую шевелюру в толпе санитаров, вздрагивал:

«Сергей?» Нет, не он. От него не было вестей, и в этой тишине таилась тревога.

И вот однажды, на дежурстве, в предрассветной тишине, когда в госпитале было относительно спокойно, я услышал громкий, хриплый голос из приемного покоя:

Меня только к Акации! Я больше никого не подпущу к своей ноге! Слышите, никого! Он ее один раз починил, пусть и второй раз чинит!

Что-то ёкнуло в груди. Этот нахальный, бесцеремонный тон… Я вышел из ординаторской.

В приемной, сидя на табуретке, заливая все вокруг грязью и бранью, сидел он. Похудевший, заросший щетиной, в рваной, пропахшей дымом и потом форме. Но глаза – те же самые, серые и озорные. Он увидел меня и лицо его расплылось в широкой, немного виноватой улыбке.

Серега! Мясник! – не сдержался я.

Док! Брат! – он попытался встать, но зашипел от боли и помахал мне рукой. – Ну, вот, свиделись. Привез тебе работу.

Я не радовался его ранению. Я ликовал, что он жив. Что эти полгода он не пропал в кровавой мясорубке, а бегал, стрелял, шутил и… выжил. Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам.

Что случилось?

Да берег я твою работу, как зеницу ока! – начал он, пока я осматривал его. На той самой ноге, теперь покрытой старым шрамом и новыми ссадинами, красовался безобразный отек в районе стопы. – Но сами понимаете… Война. Прилетел этот… жужжащий сволочной.

Камикадзе. Я от него, он за мной. Спрятался за дерево. Взрыв. И все как в прошлый раз: хлоп, боль, падаю. Только в этот раз крови мало. Зато нога, как арбуз, распухла.

Рентген показал закрытый оскольчатый перелом двух костей стопы. Сосуды, к счастью, были целы. Моя работа выдержала. Артерия и вена работали исправно. Но кости… Кости были раздроблены.

Серьезно, – констатировал я. – Гипс на два месяца минимум. Никакой нагрузки. Абсолютный покой.

Два месяца тут? – застонал он. – Да я с ума сойду!

Зато будешь цел, – строго сказал я. – Или хочешь хромать на всю жизнь?

Он сдался. И снова поселился в нашей больничной семье. На этот раз его слава «Мясника» и пациента доктора Акации росла как на дрожжах. Он был живой иллюстрацией того, что даже самое тяжелое ранение – не приговор.

И он, конечно, не изменился. Его энергия требовала выхода. Через неделю, когда боль утихла, он освоил инвалидную коляску так, будто готовился к параолимпийским гонкам. И нашел единомышленников: Сашка с ампутированной ногой и Витя с контузией. Устроили однажды, пока я был на сложной операции, «Гран-при госпитального коридора».

Медсестра Люда, заливаясь смехом, потом рассказывала: «Они на поворотах буксуют, на ковриках заносит! Сергей кричит: «Даем газ, корсары!» А навстречу им – бабушка наша, Нина Семеновна, с подносом, на котором банки с анализами мочи! Еле увернулась!»

Я вышел из операционной, уставший, в рассеянном состоянии, и тут на меня, несясь с горки у входа в хирургическое крыло, вихрем налетела эта троица. Я едва отпрыгнул к стене. Коляска Сергея задела край моего халата и врезалась в тумбочку с цветком.

Тормоза, Мясник, тормоза! – орал Сашка.

Какие тормоза, у нас спорт! – хохотал Сергей, увидев мое ошарашенное лицо. – Ой, док… Простите. Не заметили.

Я отругал их так, что, казалось, стены задрожали. Грозил лишить десертов, поставить всем клизмы, выписать досрочно и прочими ужасами. Они виновато опустили головы, как провинившиеся школьники. Но в их глазах прыгали чертики. А в глубине души я… я был безумно рад. Этот беспредел означал одно – они живы. Они чувствуют в себе силы дурачиться. Значит, дух не сломлен. А где крепок дух, там и тело быстрее заживает.

Кофейные посиделки

Однажды поздним вечером, когда в госпитале был отбой, я сидел в ординаторской. Я писал истории болезни при свете настольной лампы, создававшей островок теплого света в темноте. Снаружи – ни звезд, ни луны, только глухая, давящая тьма войны. Мысли уносились далеко к дому, к теплой квартире, к жене, сыну.

Вдруг – шорох, скрип, приглушенное ругательство. В дверь, хромая и опираясь на костыль, впихнулся Сергей.

Док, не спишь? – прошептал он, как заговорщик.

Нет. А ты что не спишь? Нога болит?

Не, нога – ничего. Просто… скучно. И вот, – он с торжествующим видом достал из-за пазухи, из-под больничной пижамы, смятую банку. – Трофей!

Это была банка растворимого кофе. Не самая лучшая, дешевая, но в наших условиях – драгоценность, равная золотому слитку.

Где достал? – поразился я.

У связистов выменял. За три пачки печенья из моего пайка. Думал, тебе передать. Вижу, ты тут ночами пишешь. Зарядиться надо.

Мы нарушили все правила. Налили воду в мой походный котелок, насыпали по две ложки горького порошка. Запах, знакомый и такой далекий от мирных кофеен, заполнил комнату. Мы сидели в темноте и маленьком круге света от лампы, пили эту горькую, мутную жижу. И она казалась самым изысканным напитком на свете.

Мы говорили. Не о войне. О мирном. Он рассказывал про свою деревню Н. Про маленький домик, который остался от родителей. Про речку, где он ловил в детстве карасей, про яблоневый сад, который он мечтал восстановить.

Я его, знаешь, посажу заново. Яблони, груши. А в конце участка – беседку. И мангал, конечно. Настоящий, кирпичный. И буду я там жарить шашлык. А ты приедешь с семьей. С женой, с сыном. У тебя дети есть?

Сын, – сказал я. – Пять лет. Леонид зовут.

Вот и отлично. Пусть бегает по саду. А мы с тобой будем сидеть в беседке, пить не эту бурду, – он поморщился, – а что-нибудь покрепче. И смотреть, как солнце садится. И тишина… Ты слышишь? Полная, глухая тишина. Ни взрывов, ни жужжания дронов. Только сверчки.

Он говорил так подробно, так ярко, что я почти видел эту картину. Чувствовал запах дыма от мангала, слышал смех сына. Это был не просто план. Это была мантра, заклинание, которое он создавал, чтобы отгородиться от ужаса, который был здесь, за стенами.

Обязательно приеду, – пообещал я. И это была не пустая вежливость. Я очень хотел в этот его мир, который он так ясно нарисовал.

Мы просидели так часа два. Говорили о детстве, о первой любви, о глупых поступках. Он рассказал, как в училище с другом украли с колхозного поля тыкву, а она оказалась такой огромной, что они не смогли ее унести и пришлось катить, пока не попались на глаза сторожу, который оказался дядей одного из них. История закончилась всеобщим застольем с той же тыквой в виде каши.

Я смеялся до слез. А потом вдруг поймал себя на мысли, что не смеялся так искренне и беспечно с тех пор, как попал сюда. Этот темно-русый, шальной солдат не просто лечил свою ногу в моем госпитале. Он лечил мою душу, вымотанную ежедневным созерцанием человеческого страдания.

На прощание он снова крепко пожал мне руку.

Держись, док. Мы обязательно отстроим эту беседку. Слово «Мясника».

Слово, – кивнул я.

Он ушел, постукивая костылем по деревянному полу. А я еще долго сидел, вдыхая остатки кофейного аромата.

За ленточкой

Он выписался через два месяца. Гипс сняли, нога срослась. Он снова крепко обнял меня.

Теперь уж точно – до победы. А потом – жди приглашения. Координаты моей деревни я тебе оставляю, держи.

Он оставил. Клочок бумаги с адресом и номером телефона сестры. Я спрятал его в свой полевой дневник, рядом с фотографией семьи.

Прошло три месяца. Наступила осень. Утро было непривычно солнечным и тихим. Очередная моя ночная смена подошла к концу. Я сидел в ординаторской с кружкой того же самого растворимого кофе и машинально листал новостную ленту в соцсетях на телефоне. Мелькали лица, мемы, сводки… Я был в полудреме, мозг отказывался воспринимать информацию.

И вдруг… Мелькнуло что-то знакомое. Темно-русые волосы. Улыбка растянутая, с хитринкой. Я пролистал назад. Сердце на мгновение остановилось.

Это была его фотография. Та самая, которую, как я потом узнал, он сделал на телефон сослуживца месяц назад. Он стоял у какой-то разбитой БМП, в полной экипировке, улыбался во весь рот и показывал пальцем в камеру, будто говоря: «Вот он я!» А поверх фотографии – черная траурная ленточка. И подпись: «Герои не умирают. Светлая память Сергею «Мяснику». Погиб смертью храбрых…»

Я не поверил. Долго смотрел, пытаясь понять, что это – чья-то злая шутка, ошибка, похожий человек. Но это был он. Тот самый озорной взгляд, те веснушки на носу. Я тыкал пальцем в экран, как будто мог стереть эту черную ленту. Не мог.

Потом привезли раненого. Молодого парня, с осколочным ранением в плечо. Легкое ранение. Обрабатывая его, я спросил, откуда он, с какого направления. Он назвал поселок. Тот самый, где, как я позже вычитал в сводке, погиб Сергей.

Ты… «Мясника» знал? – спросил я, и голос мой прозвучал чужим, глухим. Парень вздрогнул, посмотрел на меня.