Антон Казанцев – Позывной Акация: записки военного хирурга (страница 12)

Эта история о двух таких людях. О враче, для которого спасение жизней стало смыслом и крестом. И о солдате, который своим бесшабашным мужеством спас не только сослуживцев, но и душу того, кто вытащил его с того света.

Первая нить

Первый пациент, которого я принял здесь как полноценный военный хирург, а не ассистент, приехал на «буханке» с рваной раной голени. Его звали Сергей, позывной «Мясник». Меня предупредили: «Акация, там парня привезли, нога в клочья». Он лежал на каталке, бледный, но в сознании. Глаза – серые, очень внимательные, смотрели прямо на меня, будто сканировали, оценивали: «Справится или нет?» На ноге – импровизированный жгут из ремня и палки, повязка под коленом промокла темно-красным, почти черным. Кровь не лилась и это был плохой знак. Знак того, что уже почти нечего изливать. Я положил руку на стопу – она была холодной и мраморно-белой. Пульса на тыльной артерии стопы не было. «С колес – в операционную! Быстро!» – скомандовал я.

В операционной царил привычный хаос, организованный до автоматизма. Сестры раскатывали стерильные пакеты, анестезиолог уже готовил препараты. Сергей перекочевал на стол. Пока его вводили в наркоз, я быстро мыл руки, и в голове прокручивал возможные сценарии. Рваная рана в подколенной ямке – это всегда лотерея со смертельными исходами. Там – сосудисто- нервный пучок: артерия, вена, нервы.

Начался наркоз. «Мясник» уснул, его лицо расслабилось, потеряв ту напряженную собранность. Теперь он был просто тяжелораненым телом, которое мне предстояло починить.

Разрез, ревизия раны. Картина открылась безрадостная. Осколок, размером с пятирублевую монету, вошел сбоку, разворотил мышцы и, словно тупой топор, перебил и артерию, и глубокую вену. Артерия – толстый, упругий шланг, несущий кровь к стопе. Вена – тонкостенный, легко сминаемый мешок, уносящий кровь обратно. Их концы расходились на три сантиметра, измочаленные, залитые кровяными сгустками.

Теоретически, можно было перевязать и то, и другое и ампутировать ногу ниже колена. Это заняло бы минут сорок, и парень остался бы жив. Инвалидом, но жив. Но я видел эти глаза, которые всего десять минут назад смотрели на меня с вызовом. И слышал внутри себя клятву Гиппократа, которая здесь, на войне, звучала не как красивые слова, а как приказ: «Бороться до конца».

Сначала вена. Если восстановить только артерию, кровь притечет, но уйти ей будет некуда – перевязанная вена вызовет чудовищный отек, тромбоз, и ногу все равно придется отнимать, но уже в условиях гангрены и сепсиса. Значит, сначала этот тончайший, капризный сосуд.

Я попросил самый тонкий шовный материал – 8/0. Это нить тоньше человеческого волоса, невидимая без лупы. Ее не чувствуешь пальцами в перчатках, только кончиками инструментов.

Микрохирургия. В мирной жизни так сшивают пальцы, отрезанные на производстве, или нервы. Здесь, в полутьме, под далекий гул артобстрела, я собирался ею чинить вену раненного солдата.

Надел лупу. Мир сузился до кровавой раны, до двух синюшных, рваных краев венозной стенки. Она была как мокрая папиросная бумага, рвалась от одного неловкого прикосновения. Дыхание замерло. Казалось, даже сердце билось тише, чтобы не сбить ритм. Первый стежок. Игла, мелкая, как песчинка, скользнула сквозь ткань. Я затянул узел. Не порвать. Чуть сильнее

– и придется начинать сначала, а времени нет. Чуть слабее – шов потечет.

Минута, вторая… Полчаса… Спина затекла в одной позе, пот струйкой скатился по виску, и медсестра Ирина, понимающе, аккуратно промокла его стерильной салфеткой. Команда работала молча, как единый механизм. Я был их центром, их мозгом и их руками.

«Зажим», – тихо сказал я. На вену наложили микроскопический зажим. Последний узелок. Лупу снял. Теперь – момент истины. Я снял зажим. Тонкая, серая, почти нежизнеспособная на вид трубочка вдруг наполнилась, округлилась, порозовела. По ней побежала темная венозная кровь. Она работала.

Тихий, общий выдох прокатился по операционной. Первый рубеж взят. Теперь артерия. Она была крепче, но и повреждение серьезнее. Осмотрев просвет, я замер. Вниз, в сторону стопы уходил тромб – длинный, плотный сгусток, как коричнево-красная пиявка. Если его оставить, он перекроет кровоток через минуту после восстановления сосуда. Его нужно было извлечь. Я вошел в просвет артерии, микропинцетом ухватил край тромба и начал тянуть. Секунда, вторая… Он поддавался, выходил, целый и невредимый. Я вытянул его полностью – сантиметров десять мертвой материи. Выбросил в металлический таз со звоном.

«Хорошо. Теперь сшиваем», – мой голос прозвучал хрипло. Свести концы артерии было почти невозможно – они не доставали друг до друга. «Попробуем мобилизовать сосуд, потянуть», – предложил ассистент, молодой хирург Саша. Он аккуратно, пинцетами, натянул оба конца. Казалось, вот-вот порвутся. Но они сошлись. Еще миллиметр – и достаточно. И снова ювелирная работа. Игла скользила уже легче, артериальная стенка плотная, послушная. Стежок за стежком я восстанавливал магистраль жизни. Двадцать минут тяжелого сосредоточения. Последний узел.

«Пускаем кровь».

Зажим сняли. И… артерия задрожала, наполнилась алым, живым потоком. Через секунду я снова потрогал стопу. Она была все еще холодной, но уже не мертвенно-белой, а скорее синюшной. А еще через минуту под пальцами, на тыле стопы, я уловил слабый, но отчетливый пульс. Тук-тук. Тук-тук. Ритмично, настойчиво.

Нога будет жить.

Операция заняла почти четыре часа. Когда зашивали кожу, я впервые почувствовал дикую усталость, будто выжатый лимон. Руки дрожали от перенапряжения мелких мышц. Но внутри пело. Мы победили. Я победил. Не смерть, нет. Я выиграл время. Подарил парню шанс.

«Доктор Акация, можно погулять?»

Сергея перевели в палату интенсивной терапии, а потом, когда стало ясно, что нога приживается, в общую палату. Он очнулся тяжело, долго отходил от наркоза, мучился болью. Но как только боль утихла до терпимой, проявился его характер.

Я делал ему перевязки каждый день. Первый раз, сняв повязку, он с ужасом посмотрел на шрам, идущий зигзагом по голени.

Ну и шрам, – произнес он. – Теперь я как Франкенштейн. Девчонки будут пугаться.

Девчонкам главное, чтобы ты на танцпол встать мог, – отрезал я, бинтуя ногу. – А с таким шрамом – прямая дорога в крутые парни. История в натуре.

Он хмыкнул, и вдруг лицо его озарила такая бесшабашная улыбка, что стало светлее в тусклой палате.

Значит, в футбол можно будет гонять? – спросил он с надеждой.

Если ткани срастутся нормально, а ты будешь слушаться врача – можно будет, – пообещал я.

Доктор Акация, а когда можно будет гулять? – кричал он мне через день, когда я проходил мимо его палаты. Он уже перебрался с койки на костыли и томился в четырех стенах.

На улице, Сергей, минус десять и дроны летают, – отвечал я. – Ваша задача – не простудить ногу и не поймать новый осколок. Сидите тут, тепло, уютно.

Уютно, – бурчал он. – Тут Семеныч (сосед по палате с переломом ребер) храпит, как трактор.

Он стал душой отделения. Рассказывал невероятные байки про свою «мирную» жизнь якобы цирковым силачом (хотя был сварщиком), про то, как обучал медведя играть в шашки, и тот его обыграл. Выдумывал на ходу нелепые истории про сослуживцев, имена которых тут же забывал, отчего рассказ становился еще абсурднее. Смех в его палате стоял такой, что командир госпиталя, суровый полковник медицинской службы, заходил и делал замечание:

«Здесь госпиталь, а не клуб «Бурлеск»!» Но даже он не мог сдержать улыбки, глядя на этого темно-русого, веснушчатого весельчака, который на костылях разыгрывал пантомиму «Как я ловил дрон сачком для бабочек».

Однажды я застал его за серьезным занятием. Он сидел на кровати и что-то старательно вышивал на оторванном от белой простыни лоскуте. Глаза были сощурены, язык зажат в уголке рта от усердия.

Сергей, что это? – удивился я.

Он смущенно прикрыл работу ладонью.

Да так… Хочу нашивку сделать. «Спасен доктором Акацией». Для памяти.

Я рассмеялся. Он действительно был как большой, озорной ребенок. Ребенок, который совсем недавно видел ад и чудом из него выбрался.

Он рассказывал и про тот день, когда его ранило. Говорил об этом без пафоса, даже с какой-то досадой на собственную неловкость.

Сидели мы в блиндаже, понимаешь, чай пили. Я как раз анекдот рассказывал про поручика Ржевского и попугая. Ребята ржут. И тут – хлоп! Как будто по уху огромной хлопушкой. И ногу… ногу будто раскаленным ломом ударили. Я падаю, смотрю вниз – а там штаны в клочья, и из этих клочьев… фонтаном. Не больно даже сначала, страшно. Мысль одна: «Все, кранты, сейчас истеку». А вокруг ребята, лица белые. Я и говорю: «Что, пацаны, анекдот не дорассказал…» А сам уже ремень снимаю. Знаешь, как в инструкции показывали? Палку нашел рядом, закрутил. Темнеет в глазах. Последнее, что помню – кричу: «Кто допьет мой чай – тому по морде!» Очнулся уже тут.

Я выписал его через месяц. Нога заживала хорошо. Он подошел ко мне, уже без костылей, прихрамывая, и крепко, по-мужски, сжал мою руку. Его ладонь была шершавой, сильной.

Спасибо, брат, – сказал он просто. И в этих серых глазах читалось нечто большее, чем формальная благодарность. Там была признательность за жизнь, за шанс, за то, что я не сдался тогда, за те четыре часа у операционного стола. – Обязательно встретимся, когда все это кончится. У меня дома в деревне Н. Приезжай. Шашлык, баня, футбол гонять будем – я на больную ногу сыграю, не подведу.