Антон Гугай – Когнитивная гигиена. Рентген скрытых механизмов влияния (страница 4)

— Послушай, я понимаю твои сомнения. Я сам был таким. Но давай смотреть правде в глаза: если ты не можешь адаптироваться, тебе будет трудно не только здесь — вообще где угодно. Никто не хочет работать с человеком, который постоянно ставит под вопрос решения руководства.

Парень попытался возразить — что-то про закон, про ответственность. Алексей даже не дослушал.

— Хорошо, — сказал он. — Это твой выбор. Но тогда — заявление на стол.

И парень сдался. Не сразу — через день пришёл и сказал, что погорячился. Алексей кивнул, похлопал его по плечу. Внутри ничего не дрогнуло.

Вечером он случайно увидел своё отражение в стеклянной двери офиса. В свете ламп дневного света его лицо показалось ему странно знакомым — и одновременно чужим. Он вгляделся. Где-то глубоко, под слоем привычной уверенности, на него смотрел тот самый человек, который полтора года назад сидел на кухне и не мог есть. Только теперь его глаза были сухими.

Как он стал тем, кем стал?

Рентген-снимок

В августе 1971 года Филип Зимбардо, профессор психологии Стэнфордского университета, провёл эксперимент, который продлился всего шесть дней вместо запланированных двух недель и был прекращён досрочно — не потому что ничего не получилось, а потому что получилось слишком хорошо.

Из семидесяти пяти добровольцев, откликнувшихся на объявление о «психологическом исследовании тюремной жизни», были отобраны двадцать четыре — самые здоровые, самые уравновешенные, без криминального прошлого и психических отклонений. Случайным образом их разделили на «заключённых» и «надзирателей». Подвал факультета психологии переоборудовали в импровизированную тюрьму. «Арест» провели по-настоящему: с наручниками, обыском, зачитыванием прав.

Изначально ни надзиратели, ни заключённые не имели инструкций по поведению. Надзирателям выдали униформу, дубинки, тёмные очки. Заключённым — халаты с номерами, резиновые тапочки, цепь на лодыжку. Эти внешние атрибуты были не декорацией — они были пусковым механизмом того, что произошло дальше.

Уже на второй день надзиратели начали проявлять жестокость. Они будили заключённых посреди ночи для бессмысленных построений. Заставляли отжиматься. Унижали словесно. Снимали матрасы в наказание за неповиновение, оставляя спать на бетонном полу. Третьи сутки ознаменовались первым нервным срывом — один из заключённых начал кричать, плакать, биться о дверь камеры. Его пришлось отпустить.

К концу пятого дня ещё четверо были освобождены с симптомами острой тревоги, депрессии и психосоматическими расстройствами. Надзиратели тем временем изобретали всё более изощрённые способы контроля — от психологических пыток до откровенного садизма. Один из них, Крис, позже написал в дневнике: «Я сам удивлялся тому, что мог заставить их делать. Это было весело».

На шестой день, после вмешательства аспирантки Кристины Маслах, Зимбардо прекратил эксперимент. Позже, анализируя произошедшее, он сформулировал концепцию, известную как Эффект Люцифера: при определённых системных условиях обычные, психически здоровые люди способны совершать поступки, которые они сами сочли бы чудовищными в обычной жизни.

Что происходит в мозге человека, который надевает униформу и получает власть над другим?

На нейробиологическом уровне здесь работают три механизма одновременно.

Первый — деиндивидуация. Униформа, тёмные очки, ролевая маска — всё это снижает активность префронтальной коры, той самой области, которая отвечает за самосознание и моральную самооценку. Человек перестаёт видеть себя как отдельную личность и начинает ощущать себя частью роли. Я — не Алексей, я — менеджер. Я — не Крис, я — надзиратель. Префронтальная кора, лишённая сигналов личной ответственности, снижает свою активность — и вместе с ней снижается способность к критической самооценке.

Второй — дегуманизация жертвы. Заключённым дали номера вместо имён. Халаты вместо одежды. Они перестали быть людьми — стали объектами. Мозгу гораздо легче причинить боль объекту, чем человеку. Эксперименты показывают: когда мы смотрим на фотографию бездомного или маргинализованного человека, у нас снижается активность медиальной префронтальной коры — той области, которая автоматически активируется, когда мы видим другого человека и бессознательно моделируем его внутреннее состояние. Мы буквально перестаём воспринимать его как равного себе. В случае с Алексеем молодой специалист, пришедший с вопросами о морали, был дегуманизирован до «проблемы», до «неадаптивного сотрудника», до «заявления на стол».

Третий — зеркальные нейроны и нормализация. Мы устроены так, что адаптируемся к среде, в которой находимся. Если вокруг нас все ведут себя определённым образом, зеркальные нейроны — система, открытая нейробиологом Джакомо Риццолатти, — начинают воспроизводить это поведение как норму. Когда Алексей полтора года наблюдал, как Виктор Степанович манипулирует отчётами и не несёт за это наказания, его мозг зафиксировал: такое поведение допустимо. Более того — оно поощряется. Когда он сам стал давить на новичка, он не изобрёл ничего нового — он просто скопировал модель, которую наблюдал десятки раз.

Это, пожалуй, самая страшная часть Эффекта Люцифера: зло почти никогда не является результатом осознанного выбора. Оно является результатом постепенной адаптации к среде, в которой зло нормализовано.

Кому выгодно?

Системе, создающей роли, выгодно, чтобы люди в этих ролях не задавали вопросов. Тюремной системе нужны надзиратели, которые способны подавлять эмоции и выполнять приказы. Корпоративной системе нужны менеджеры, способные «оптимизировать» и «адаптироваться». Бюрократической системе нужны чиновники, не задумывающиеся о судьбе конкретного человека за бумагой.

Зимбардо подчёркивал: главный виновник в Стэнфордском эксперименте — не конкретные надзиратели, а сама Система, которая их создала. Она предоставила им роли, униформу, правила — и отошла в сторону, зная, что дальше механизм запустится сам. Никто не приказывал Крису издеваться над заключёнными. Но система создала условия, в которых это стало почти неизбежным.

Точно так же никто не приказывал Алексею ломать новичка. Но корпоративная система, поощрявшая оптимизацию отчётов и наказывавшая за сопротивление, создала роль «эффективного менеджера», и Алексей заполнил эту роль собой — так же, как Крис заполнил роль надзирателя.

И здесь мы подходим к самому важному вопросу. Если система создаёт условия, в которых обычные люди превращаются в палачей, — кто несёт ответственность? Юридический ответ — конкретный человек, совершивший деяние. Психологический ответ сложнее: человек действует в рамках среды, которая его сформировала. Этический ответ, на котором настаивает эта книга: и система, и человек. Потому что у человека всегда есть выбор — даже если этот выбор труден, даже если он дорого обходится.

Что ещё это может быть? (Дифференциальный диагноз)

Не всякое изменение поведения в новой роли является Эффектом Люцифера. Исключим альтернативные варианты.

· Профессиональная деформация. Врачи со временем начинают говорить о пациентах в клинических терминах, спасатели — шутить чёрным юмором. Это защитные механизмы психики, позволяющие работать с тяжёлым материалом, не выгорая. Отличие от Эффекта Люцифера: профессиональная деформация не подразумевает жестокости к объекту профессиональной деятельности. Врач может называть пациента «аппендицитом в третьей палате», но он не будет его унижать или причинять ему боль.

· Обучение и адаптация. Человек действительно может приобрести новые ценности и убеждения, соответствующие его новой роли, — и это может быть искренним изменением, а не результатом давления системы. Отличие: такое изменение сохраняется вне среды и вне роли. Если Алексей, уйдя из компании, продолжал бы считать «оптимизацию» нормальной практикой, это была бы адаптация ценностей. Если же, оглядываясь назад, он чувствует стыд и отвращение — это был Эффект Люцифера.

· Подчинение авторитету (Милгрэм). Внешне похоже, но механизм иной. В подчинении авторитету человек действует под прямым давлением приказов. В Эффекте Люцифера давление идёт не от конкретного человека, а от самой роли и системы. Надзирателям никто не приказывал унижать заключённых — они делали это по собственной инициативе, в рамках роли.

· Психопатологические черты. Садистские наклонности, недостаток эмпатии, нарциссизм — всё это существует и может проявляться в поведении. Отличие: Стэнфордский эксперимент отбирал здоровых людей. Алексей до прихода в компанию был обычным человеком с нормальными моральными принципами. Их изменила среда, а не врождённая патология.

Как отличить? Задайте вопрос: «Если бы я посмотрел на себя со стороны два года назад, я бы узнал себя?» Если ответ «нет» — вероятно, вы находитесь внутри Эффекта Люцифера.

Теневой угол

Я сижу перед клавиатурой и понимаю: я не просто исследователь. Я один из объектов этого исследования.

Был период в моей практике, когда я вёл несколько клиентов одновременно и работал на пределе. Один из них, мужчина с тяжёлым обсессивно-компульсивным расстройством, требовал огромных ресурсов. Он звонил по ночам. Писал длинные, путаные сообщения. Я начал испытывать раздражение, потом — глухую неприязнь. Я ловил себя на том, что называю его про себя «мой ОКРщик», как будто это был не человек, а диагноз.