Антон Гринченко – Под северным сиянием (страница 2)

Лена заметила, что Олег, возвращаясь с улицы, всегда на ходу отряхивал снег с валенок, но никогда не вытряхивал его из-под отворотов штанин, где он таял и промокал насквозь. В один вечер, когда они сидели в «библиотеке» (она читала, он, нахмурясь, пытался повторить её аккуратный почерк), она молча протянула ему узкий, длинный клубок – смотанные из старых казённых носков подобия портянок.

– Что это?

– Надень под штанины. Чтобы снег не забивался. У тебя же вечно мокрые.

Олег покосился на «портянки», потом на её серьёзное лицо. Попробовал. На следующий день ноги действительно остались сухими. Он просто кивнул ей, встретив взгляд в коридоре. Кивок значил: «Работает. Спасибо».

Олег, в свою очередь, уловил её расписание. По средам Лену посылали в прачечную, и она таскала самые тяжёлые корзины. Теперь по средам Олег, как по часам, «случайно» оказывался рядом с сараем, где колол дрова, откуда был прямой вид на путь от прачечной. Он не спрашивал, просто подходил и забирал корзину. Иногда они молча шли рядом всё расстояние. Иногда он успевал сказать пару слов: «Завтра контрольная по арифметике» или «Марьи Петровны не будет, заменяет новая, полегче». Это была ценная информация.

Однажды ранней весной, когда с крыш капало, а земля превращалась в холодную кашу, Лена сильно простудилась. Её оставили в изоляторе – маленькой комнатке с резким запахом хлорки. Весь день её не было видно. Олег ел свой ужин без аппетита. Он украдкой сунул в карман свою порцию сахара к чаю – маленький, твёрдый кусочек, завернутый в газету.

После отбоя, когда в коридорах стихли шаги, он, как тень, скользнул к изолятору. Дверь была не заперта, только прикрыта. Он толкнул её.

Лена лежала на узкой койке, укрытая до подбородка жёстким одеялом. Лицо было бледным, глаза блестели лихорадочно.

– Ты чего? – прошептала она хрипло.

– Ничего. Вот, – он положил кусочек сахара на тумбочку. – Чай подсластить. Выздоравливай.

Он уже хотел уйти, но она спросила:

– А что завтра по истории?

– Про Петра Первого и флот. Я конспект принесу.

– Принеси, – она слабо кивнула и закрыла глаза, но уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

Была и обратная ситуация. Олега поставили «на ковёр» к директору за драку (он всё-таки вступился за младшего, у которого отбирали варежки). В наказание его лишили ужина и заставили перемыть полы в столовой. Унизительно, голодно и бесконечно долго. Когда он, усталый и злой, вернулся в спальню, на своей подушке он нашёл свёрток. В грубой обёрточной бумаге лежали два толстых ломтя чёрного хлеба, между ними – тонкий слой сахара. Бутерброд отчаянного детдомовского изобретения. И записка, вырванная из тетради, с её ровными буквами: «Не дерись. Учи уроки. Л.»

Олег съел бутерброд, сидя на краю койки, медленно, растягивая удовольствие. Злость ушла, сменившись спокойной, твёрдой уверенностью. Он не один.

Их дружба стала системой жизнеобеспечения. Он – её физическая сила, её защита от грубости большого мира. Она – его память, его советчик в учёбе, его тихий тыл. Они почти не болтали попусту. Их разговоры были функциональны: про уроки, про расписание, про то, как починить сломавшуюся пуговицу или где спрятать найденный на улице гвоздь (Олег коллекционировал «полезные вещи»).

Иногда, в редкие спокойные вечера, когда они сидели в своём углу библиотеки, разговор мог свернуть чуть в сторону.

– Олег, а кем ты будешь?

– Морем буду. На ледоколе, – отвечал он без тени сомнения.

– А я… – Лена смотрела в потолок. – Я, наверное, буду детей учить. Или лечить. Чтобы не болели.

– Будешь, – твердо говорил Олег. Он верил в это. Если она что-то решила – так и будет.

Их неразлучность стала притчей во языцех. Воспитатели смотрели на это сквозь пальцы – тихие, не создающие проблем. Ребята сначала подтрунивали: «Жених с невестой!», но после пары стычек, где Олег показал, что шутки над Леной – это прямая дорога к его кулакам, отстали. Они стали восприниматься как единое целое: «Олег-и-Лена», как будто это было одно слово.

Они и чувствовали себя так: двумя частями одного механизма, который работал без сбоев в суровых условиях. Их дружба не грела – она не давала окончательно замёрзнуть. Не радовала бурно – но давала тихую, устойчивую надежду. Как тот самый сухарик в кармане: не пир, но гарантия, что ты продержишься до завтра. А завтра, глядишь, будет чуть легче, потому что ты не один.

Так, день за днём, через портянки, куски сахара, выученные уроки и прочитанные страницы, они плели невидимую сеть взаимовыручки. Она была крепче любой родственной связи, потому что была выбрана, выстрадана и выверена в деле. Это была дружба-союз, дружба-крепость. И они оба знали – пока они вместе, детдомовский холод им не страшен.

Глава 4

Весна в тот год была обманчивой. Солнце светило, но ветер с Кольского залива ещё нёс осколки льда в своём дыхании. В детдоме царило незнакомое, тревожное оживление. Выпуск.

Семь классов – и всё. Детство, каким оно было, закончилось. Теперь ты «выпускник», единица распределения. О будущем решали не звёзды и не мечты, а заседание комиссии с тоннами бумаг.

Олег знал, что его путь предопределён. Все его разговоры о море, его оценки по физике и черчению сделали своё дело. Его ждало Фабрично-заводское училище при судоверфи. Станочник, слесарь, котельщик – какая разница. Это был прямой путь к заветным металлическим громадинам у причала. Он получил направление и даже разрешение жить в общежитии при училище. В глазах воспитателей читалось: «Повезло парню. Твёрдая мужская профессия».

О Лене он не волновался. Она была одной из лучших учениц. Её ждало педучилище, он в этом не сомневался. Она будет учительницей. Он уже представлял, как будет приходить к ней в гости в её маленькой комнатке в общежитии, и она будет помогать ему с технической литературой.

Известие ударило, как обухом.

Он услышал об этом в коридоре, от болтливой Машки, которая всегда всё знала первой.

– Ленку-то нашу, слышь, в продовольственный колледж! – с каким-то странным злорадством выпалила она.

– Какой продовольственный? – Олег остановился как вкопанный.

– Ну, товароведы там, завхозы… Хранение картошки, что ли, – фыркнула Машка. – Говорят, там место было вакантное, и её бумаги подошли. Сирота, здоровая, дисциплинированная…

Олег не слушал дальше. Он побежал искать Лену.

Нашёл он её в их углу библиотеки. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку. В руках она сжимала своё направление, серый, казённый лист. На столе лежала раскрытая книга «Дети капитана Гранта». Бегство к мечте было отменено.

– Лена… – начал он.

– Всё верно, – перебила она голосом, в котором не было ни злости, ни слёз. Только ледяная, бездонная усталость. – Колледж пищевой промышленности. Специальность «Учёт и хранение товарно-материальных ценностей». Общежитие при колледже.

– Но… учительницей… – нелепо выдохнул Олег.

– Не положено, – коротко отрезала она. – В педучилище – конкурс. А сюда – квота для детдомовцев. Надо заполнять. – Она подняла на него глаза. В них не было привычной стали, только пустота. – Я теперь буду считать мешки с мукой, Олег. Мешки с мукой.

Олег сел напротив. Он не знал, что сказать. Никакие слова не могли исправить эту несправедливость. Их система взаимовыручки дала сбой перед лицом большой, безликой машины распределения.

Следующие два дня пролетели в суматохе сборов. Им выдали «приданое»: по два комплекта казённого белья, грубые брюки и куртку для Олега, платье и пальто для Лены, немного посуды. Всё это укладывалось в один общий чемодан на двоих, который им разрешили взять из подсобки.

У них не было времени проститься. В последнее утро подъём был раньше обычного. Во двор подали два разных грузовика: один – в сторону судоверфи, другой – на противоположный конец города, к пищевому колледжу. Ребята толпились, суетились, обменивались наспех адресами, которые всё равно тут же терялись.

Олег, нагруженный своим свёртком, искал в толпе серое пальто и знакомую косу. Он увидел Лену, когда она уже забиралась в кузов своего грузовика. Их разделяло человек десять и гул моторов.

– Лена! – крикнул он, но его голос потонул в шуме.

Она обернулась. Услышала. Их взгляды встретились через холодный, пропахший бензином воздух. Ни улыбки, ни слезы. Просто взгляд – долгий, пронзительный, вбивающий в память каждую черту.

Олег поднял руку. Не для волнения, а резко, как дают клятву. Держись.

Лена чуть кивнула. И ты.

Больше они ничего не успели. Солдат-шофёр захлопнул борт её грузовика. Мотор взревел, выбросив клуб сизого дыма. Олег стоял и смотрел, как кузов с его единственным другом, с частицей своей души, удаляется, подпрыгивая на колдобинах, становится меньше и наконец растворяется в серой утренней дымке Мурманска.

Кто-то толкнул его в плечо: «Давай, Олег, садись, поехали!»

Он молча забрался в свой грузовик. Отъезжая от ворот детдома, он не оглянулся ни на серые стены, ни на двор. Он смотрел только вперёд, туда, где исчез другой грузовик. В кармане его новой, колючей куртки лежал смятый листок – её последняя записка, переданная через дежурного ночью. Всего три слова, но они горели, как угли:

«Не теряйся. Найдём. Л.»

Грузовик трясло, ветер хлестал в лицо. Олег сжал записку в кулаке. Детство кончилось. Началась другая жизнь – взрослая, холодная и бесконечно одинокая. Но в этой жизни теперь была цель, твёрже стали: выжить. Выжить и найти. Найти её любой ценой.