Антон Фарб – Авадон (страница 5)

Стояла такая тишина, что можно было услышать, как снежинки кружатся в белых конусах света фонарей. Вдалеке прозвенел последний трамвай. Они гуляли: по вечерам Лимек встречал Камиллу с работы, и они шли домой пешком, по улице Сарториуса до площади Авернуса, а оттуда уже в Вааль-Зее — крюк, конечно, еще тот, но он позволял обойти стороной Ашмедай и держаться подальше от Набережной.

— Знаешь, — сказала Камилла, — по нашим прогнозам этого затишья не предвиделось... Давно уже не было так тихо.

Камилла мечтательно вздохнула. Она только что сменилась с дежурства, и мыслями все еще была на работе, у самописцев, радиозондов и перископов. Камилла держала Лимека под руку, тесно прижавшись к нему, и, сняв варежку, ловила снежинки.

— Камилла, — через силу выдавил Лимек.

— Да?

— Помнишь, что я тебе обещал?

Она вдруг резко остановилась и повернулась к нему лицом. Щеки ее румянились — то ли от мороза, то ли от волнения.

— Помню, — прошептала она.

Лимек понял, что не может говорить дальше. Слова обжигали горло расплавленным свинцом, а вырвавшись наружу и остывая в морозном воздухе, становились тяжелыми и холодными.

— Они закрыли дело. А меня переводят в другой отдел. Я больше не смогу его искать. Прости...

Камилла побледнела. Лимеку всегда нравилась ее кожа — молочно-белая, нежная, с голубоватыми прожилками вен. Но сейчас, когда ее румянец исчез за одно мгновение, Лимек испугался.

— Подожди, — сказал он, но она покачала головой и высвободила руку. — Не уходи, — сказал он, но она уже ушла.

Ступила за пределы светового пятна под фонарем и навсегда исчезла во мгле зимней ночи.

И тут Лимек понял, что это сон. Часть сознания намекнула, что он лежит на кушетке в своем кабинете, положив голову на жесткий валик, запив две таблетки люминала солидной порцией джина, и лицо Лимека подрагивает во сне, потому что Лимек видит то, что было семь лет назад, и что исправить или изменить уже невозможно.

И тогда Лимек начал молиться. Он часто повторял эту молитву за последние семь лет — благо, она была очень короткой.

Господи, взмолился Лимек, сделай так, чтобы я не проснулся. Сделай так, чтобы я умер во сне...

Но Бог не услышал его. Бог давно отвернул лицо свое от Авадона.

7

На похороны инженера Петерсена не пришло и десяти человек. Первым подъехал округлый, угольно-черный кашалот катафалка, из него выбралась красивая молодая блондинка, чью пышную фигуру не могли скрыть даже закрытое траурное платье и наброшенная на плечи песцовая шубейка. С неба сыпала холодная морось, и водитель катафалка поспешил раскрыть над непокрытой головой блондинки зонтик.

Следом подрулил отделанный деревом семейный фургон — прибыли коллеги Петерсена по Политехникуму — два насупленных субъекта в черных мантиях и квадратных шапочках с кисточками. Выглядели они так, словно находились на похоронах исключительно из служебного долга. На лицах коллег читалось нетерпеливое ожидание конца церемонии пополам с не совсем понятным страхом. Уж не те ли это, подумал Лимек, завкафедрой радиоэлектроники и декан факультета кибернетики, которых допрашивали трискели?

На двух малолитражках появилась горстка молодых людей в дешевых курточках с черными повязками на рукавах — по всей видимости, студенты. Как Лимек и ожидал, Залески среди них не было... Еще двое пришли пешком — хрупкая седенькая старушка в старомодной шапочке с вуалью и странный хромой тип в коверкотовом пальто и тирольской шляпе. При ходьбе коверкотовый тип опирался на ротанговую трость и старался держаться в стороне от основной группы присутствующих. На праздного зеваку он не походил.

Последним подъехал Ленц на бронзовом «Бентли». Из теплого кожаного нутра лимузина Ленц не вышел, наблюдал за происходящим из открытого окна.

— Ну? — спросил Лимек. — Узнаешь кого-нибудь?

— Не-а, — покачал головой Гастон и зябко поежился, поглубже засунув руки в карманы драпового полупальто. — Ты же знаешь, светская хроника — это не по моей части. А моих уголовничков здесь не наблюдается...

Гастон Лепаж вел колонку криминальных сводок в «Авадонском вестнике». С его невзрачной внешностью: маленького росточка, щуплый, всегда чуть грязноватый, с глазками навыкате и тонкими усиками — он чувствовал себя среди уголовников как рыба в воде, что не мешало ему подрабатывать полицейским осведомителем. Самым удивительным было то, что уголовники об этом знали — как шпана из Вааль-Зее, так и воротилы игорного бизнеса из Ашмедая. Они использовали Гастона, чтобы руками полиции избавляться от конкурентов. Полиция получала точные и достоверные наводки, а Гастон оставался в курсе последних событий в преступном мире Авадона — таким образом, все выигрывали, как объяснил однажды Лимеку сам журналист за рюмочкой абсента.

— Тогда фотографируй.

Гастон поерзал на скамейке, извлекая из-за пазухи «лейку», развернул засаленную кепку козырьком назад и защелкал затвором. Делать это можно было без опаски: Лимек и Гастон сидели под голыми кронами столетних дубов на южной стороне бульвара Фокалор, в пятидесяти метрах от моста короля Матиаса. От похоронной процессии на Набережной их отделяла живая изгородь колючих кустов. К тому же, никто из присутствующих не смотрел в их сторону.

— Сказал бы заранее, — проворчал Гастон, перематывая пленку, — я бы взял длиннофокусный объектив...

Тем временем Альбина Петерсен извлекла из катафалка урну с прахом отца. Священник в черной сутане и багровой епитрахили начал читать литанию. Все подавлено молчали, нахохлившись, как грачи. С серого неба продолжало сыпать то ли мокрым снегом, то ли очень холодным дождем. Черные купола зонтов покрылись белой крапинкой. Со стороны Бездны налетали порывы ледяного ветра, вырывая зонты и надувая профессорские мантии.

— Мне не нужны художественные портреты, — сказал Лимек, пытаясь разобрать к какой конфессии принадлежит священник, согласившийся отпевать вероятного самоубийцу. На груди священника были ключ и песочные часы. — Мне надо знать, кто эти люди и что их связывает с Петерсеном. Такую информацию ты мне можешь достать в архиве твоей газетенки?

— По двадцать талеров за каждого.

— Идет.

Литания быстро закончилось. Когда священник сказал «Аминь» и закрыл требник, дочь покойного взяла урну и направилась к дальнему концу моста короля Матиаса. Шла она в одиночестве, ее не сопровождал даже водитель катафалка, державший зонтик.

Она шла, выпрямив спину и гордо вскинув голову, хотя ветер швырял в лицо стылую морось. Остановившись на самом краю, Альбина Петерсен деловито, без лишних драматических жестов, открыла урну и опрокинула ее к верху дном, отправив прах отца в Бездну.

Это послужило сигналом к окончанию церемонии. Собравшиеся начали суетливо прощаться, захлопали дверцами машин и разъехались в разные стороны, оставив на Набережной лишь мокрый катафалк, водителя с зонтом и светловолосую фигурку на краю моста.

Гастон цокнул языком:

— Красивая баба.

— Пойду поговорю с ней.

— Утешишь убитую горем вдову? — скабрезно ухмыльнулся журналист.

— Кретин. Это его дочь.

— Тем более... — хохотнул Гастон, пряча «лейку».

— Когда ты достанешь мне информацию?

— Ну... Часа через четыре.

— Тогда увидимся в семь, в «Голодной скрипке», — сказал Лимек и направился к мосту короля Матиаса.

8

Король Матиас — последний король Авадона, прозванный за деяния Безумным — приказал построить мост через Бездну чуть меньше века тому назад. В ту благословенную эпоху очередной промышленной революции, когда наука легко, будто фисташки, открывала одну тайну природы за другой, и дымящиеся фабричные трубы ассоциировались с богатством и процветанием, а вовсе не загрязнением окружающей среды, затея безумного короля выглядела не такой уж и нелепой. Конечно, успехом попытка не увенчалась — нельзя достроить мост, ведущий в никуда, но с тех пор почти стометровый обрубок из стальных ферм и несущих пилонов гигантским трамплином нависал над Бездной, являя собой памятник эпохе восторженного индустриального идиотизма и будучи излюбленным местом самоубийц-прыгунов; увидеть прыжок самоубийцы считалось хорошей приметой. В прококаиненные двадцатые годы сюда стекалась декаденствующая богема для поэтических декламаций, и можно было встретить влюбленные парочки, и даже мамаш с колясками... Но после сорок шестого мост короля Матиаса использовали только для похорон.

Когда Лимек подошел к Альбине, она стояла в прежней позе, обняв двумя руками пустую урну, дерзко вскинув голову и слепо глядя в Бездну.

— Госпожа Петерсен? Моя фамилия Лимек, и я бы хотел выразить искренние соболезнования...

Дочь покойного инженера медленно развернулась на каблуках.

— ... по поводу вашей утраты, — закончил он, судорожно сглотнув. Теперь только девушка заслоняла от него Бездну.

Вблизи Альбина Петерсен оказалась далеко не красавицей, несмотря на гриву роскошных платиновых волос. Бледное, одутловатое личико с безвольным ртом и скошенным подбородком. Водянистые глаза чуть косили к переносице.

— Кто вы? — Голос у нее был на удивление сильный: низкий и грудной, как у джазовой певицы.

— Я — Лимек, — повторил сыщик, не отводя взгляда от ее лица. — Я бы хотел выразить...

— Спасибо, — перебила Альбина. — Я слышала. Кто вы такой?

Сперва Лимек хотел представиться куратором Петерсена из Главного Управления, но, увидев на похоронах Ленца, передумал. Пришлось сымпровизировать: