Антон Емельянов – Крылатая война 1915. Книга 2 (страница 11)

Я кивнул: как и ожидалось, не самая приятная новость. Но я сразу понимал, что под новый самолет нужно будет придумывать и новую тактику. Искать свои сильные стороны, свои маневры. Такова Первая Мировая: либо ты несешься вперед быстрее всех, либо… Тебя уже скоро сожрут.

— Что ж, тут точно есть с чем работать, — я радостно потер руки.

— Начнем прямо сейчас? — понял мой настрой Лукьянов.

— Конечно, — я широко улыбнулся. — Очень хочется проверить этого красавца в деле. Сначала как есть. Потом с доработками. И, наконец, с пулеметом!

Я выждал мгновение, давая всем осознать, что именно я сказал.

— С пулеметом⁈ — восторженный рев был мне наградой.

Искандер Камилевич Мамаев сам себя не понимал.

Есаул Ткачев согласовал отправку всех летчиков-наблюдателей на переобучение под новые самолеты. Лично у него после удачного полета с Крыловым даже появилась возможность выбора. Либо под Качу к Ефимову, либо в Гатчину к Кованько. Последняя и вовсе была мечтой уже столько лет, а он в итоге… Просто взял и написал прошение о разрешении пройти переподготовку прямо в отряде.

Такая глупость! Такой удар по будущей карьере, но в те мгновения его разум словно затуманился. И в Волковыск он возвращался, мысленно размазывая себя в лепешку за столь невероятную наивность. Если бы тогда у него появилась хоть малейшая возможность отыграть назад, он бы непременно ей воспользовался, но… В армии так не принято: был приказ — делай, сказал что-то — делай, начал делать — тоже делай. Иногда из этого выходили такие глупости, что рассказывать стыдно, но иногда только подобная упертость и позволяла превратить случайные порывы в поступки.

Мамаев поборол приступы меланхолии и «аглицкого» сплина, которые так и тянули его присоединиться к одной из офицерских компаний, столь весело проводящих вечера. Ему были бы везде рады, но вместо этого он пошел на взлетную полосу. Просто так, без всякой задней мысли, а потом, словно мотылек, свернул к единственному залитому светом даже вечером четырнадцатому ангару.

Именно так бывший летчик-наблюдатель и попал в компанию знакомых Крылова. Поммех Лукьянов сначала смутился, а вот корнет Марков, как будто бы что-то вспомнив, сразу спросил в лоб: пришел он сюда работать или отвлекать их. Нагло, неуважительно, но Мамаев, словно поймав волну, взял и кивнул. Непонятно, на какой из двух вариантов, но его поняли, выдали пилу и определили фронт работ.

Как оказалось, эта парочка пыталась воплотить в дереве какую-то неожиданную задумку Крылова. Лонжерон-короб! Удивительная идея, но что-то в ней точно было. Мамаев с радостью нырнул в изучение нового, добавив в общий котел пару свежих формул, что ему удалось найти в прихваченных еще из университета конспектов. Они считали, они пилили, они собирали… Потом проводили испытания, и результаты становились чем дальше, тем лучше.

А потом им привезли новый аэроплан Крылова, и пришлось начинать все сначала, пересчитывая все сделанное раньше под новую форму моноплана… Впрочем, уже зная, что к чему, они справились всего за ночь, и когда на следующий день к ним приехал сам хозяин «Бристоля», то Мамаев уже не мог дождаться, чтобы рассказать, сколько всего они успели довести до ума. Про полеты Крылова в Вильно столько слухов ходило, но и им будет чем похвастаться и удивить.

Разговор про пулеметы на какое-то время выбил Мамаева из колеи, но он взял себя в руки и все-таки подвел Крылова к собранному ими лонжерону.

— Короб? — тот сначала не понял, но уже через мгновение его глаза расширились. — Лонжерон-короб! Вы его все-таки собрали? Тесты проводили?

— Конечно! — Мамаев был очень горд. — Взяли размеры сначала «Ньюпора», потом «Бристоля», добавили формулу изгиба, что используют при расчетах мостов, заложили двойные перегрузки и провели статичные испытания.

Они успели больше, чем кто-либо мог сделать на их месте. Они не просто тыкались, перебирая варианты, они думали и создавали новые правила новой авиации. Но чертов Крылов в ответ на настоящее чудо сказал только два слова.

— И все?

Два самых обидных слова.

Глава 6

День приятных сюрпризов.

Возвращение, пулеметы, самолет… А тут еще мои старые товарищи довели до ума новый тип лонжерона. Ну, как они думали, довели. Мамаев так восторженно рассказывал об их творении, что я на самом деле ожидал чего-то невероятного и не удержался. Не стоило так разбивать чужие мечты, ну да… Иногда это тоже полезно. Главное, не останавливаться на разрушении, а вместе во всем разобраться с начала и до самого конца.

— Друзья, — я не сразу нашел, как правильно ко всем обратиться, но потом понял, что лучше этого слова просто нет. И я на самом деле мог его сказать. — Друзья, прошу прощения, если обидел, но, разрешите, я объясню, почему считаю, что в новом лонжероне нужно учитывать нечто большее, чем просто изгиб и перегрузку.

— Конечно! — корнет Марков сверкнул глазами, предчувствуя что-то интересное.

— Тогда начну с самого начала, с нагрузки, что будут испытывать крыло и самолет. Вы заложили временные перегрузки во время пикирования и маневров, два же — это хорошо. Вы также учли постоянную нагрузку в виде подъемной силы, которая будет брать крыло на излом. Тоже хорошо. Вот только разве это все? Например, почему перегрузка только двойная? Или почему вектор подъемной силы вы рассматривали только в виде излома? Разве во время маневров он не будет менять направление, соответственно меняя и тип воздействия на крыло?

Троица самопровозглашенных инженеров задумчиво переглянулась.

— Перегрузку взяли двойную, потому что все так считают, — Лукьянов выбрал из всех заданных мной вопросов тот, на который знал ответ. — Можно меньше?

А вот этим предположением он сумел меня удивить.

— Подскажу, — я ему даже одобрительно кивнул. Мол, неверно, но широта мысли впечатляет. — Если у нас появится более крепкое крыло, то мы сможем позволить себе более резкие маневры. А вместе с пулеметом мы просто обязаны будем их использовать.

— Значит, нагрузки будут только больше. Тогда берем вес самолета и умножаем его не на два, а на четыре.

— Если будет возможно, я бы еще и над запасом подумал, — честно признался я. — Но тут как пойдет, для начала хотя бы помнить, что нам это важно, и уже дело. Дальше: как, кроме изгиба, поток воздуха и подъемная сила могут воздействовать на крыло?

— Крутящий момент, — Лукьянов вспомнил, с чего началась наша работа с предкрылками. — Я почему-то решил, что короб по умолчанию решит эту проблему, но лучше ведь посчитать. Еще же и пулемет добавится, а это дополнительная нагрузка. Причем с другой стороны.

— Хорошо. И еще?

— Есть кручение, есть упругость… — задумался Мамаев. — Нужно еще учесть сдвиг. Возможно, пучение стенок из фанеры.

— Прекрасно.

— А еще… Я только сейчас понял, — встрепенулся Лукьянов. — Если мы сделаем слишком жесткий лонжерон, то поменяется вся упругость крыла. Раньше благодаря его мягкости часть колебаний просто гасилась, а теперь они будут идти по всему аэроплану.

Я задумался — сам ведь об этом недавно размышлял, правда, с точки зрения вибрации от пулемета. Это ведь только показаться может: мол, трясется немного самолет, и ладно. Но нет… В моей истории, когда весь мир в двадцатые годы переходил на жесткие модели самолетов, сколько было аварий из-за того, что такие вот вибрации входили в резонанс, и крылья просто не выдерживали! Сколько людей умерло, пока наука смогла найти эту ошибку, понять и наконец-то исправить.

— Согласен, — я показал поммеху большой палец.

— Еще нужно будет пересчитать центр тяжести, — встрепенулся корнет Марков, не желая отставать от старших товарищей. — Его еще предкрылки нарушали, но не сильно, пулемет добавит — тоже вроде мелочь, но это дополнительная масса в носу аэроплана, рост инерции. Потом новый лонжерон, и как бы весь самолет не потерял управляемость.

— Очень хорошо, — я не удержался, и корнету достались сразу два пальца.

— Тогда… — Мамаев погрустнел. — Нам над новым лонжероном еще работать и работать.

— И это нормально, — утешил я его. — Вы же не собирались устроить промышленную революцию в отдельном авиаотряде всего за пару дней. Продолжим считать, пробовать, а там… Мне еще один самолет обещали отдельно от нашей разведки, так его и приспособим именно для испытательных полетов.

В голове крутилась какая-то важная мысль. Что-то еще критичное я упустил, не учел, но… Поймать ее так и не получилось. А тут Марков напомнил о пулемете, который в отличие от всего остального мы могли испытать прямо сейчас, и все сомнения были разом забыты.

— Сначала обычный вылет, — напомнил я.

— Но, может… — три щенячьих взгляда уставились на меня.

— Не может, — самому очень хочется, но… — Вы представьте, нам же, чтобы пулемет поставить нормально, нужно будет оценить, как он влияет на управляемость самолета. А как это сделать, если не знать, как тот летает без него?

— Только быстро тогда, — взял с меня слово Мамаев.

Да я и сам не собирался задерживаться. Завели самолет, прогрели… Сразу стал заметен очевидный плюс: у «МИКа» мотор в кожухе, так что плевки маслом на этот раз до меня не долетали. Взлет. Мышцы на руках напряглись, ловя равновесие. Если бы до этого не летал на «Фоккере» и «Моране-Пуле», можно было бы и понервничать. Все-таки самолет с одним крылом гораздо неустойчивее: другой центр тяжести, а еще на взлете ему как будто еле-еле хватает подъемной силы.