Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 237)

— И теперь? — Меншиков ждал продолжения.

— Как личность, как отдельный человек я недостаточно силен, чтобы меня кто-то слушал, — начал я. — И в то же время у меня всегда была сила, к которой можно было обратиться, но от которой я всегда бежал.

— Как и большинство молодых людей, — согласился князь. — Так кто вы, Григорий Дмитриевич? Кто стоит за вами, кто ваша сила?

— Я дворянин, — вырвалось у меня. — Я хочу изменить дворянство, но я — дворянин, и теперь не забуду это. А еще я военный! Я хочу изменить армию, но в то же время я никогда не забуду тех, кто носил мундир вместе со мной.

— Именно… — начал было Меншиков, но я еще не закончил.

— А еще я русский. Как вы, как татарин Максим или как вдовствующая императрица, родившаяся вообще в другой стране, — эти слова Александры Федоровны я сейчас тоже вспомнил. — Я хочу, чтобы моя Родина стала счастливым местом, и сделаю все, чтобы именно так и было. Но теперь я постараюсь вести себя не как ребенок, который берется за все подряд, я постараюсь думать и использовать те силы, что у меня на самом деле есть.

— И что ты будешь делать? — главный вопрос, с которым я пришел, но на который у меня пока не было ответа. Возможно, он придет позже, но пока… Впрочем, если уж я отказался от гордыни, то почему нет?

— Не знаю, — честно ответил я. — Александр Сергеевич, может быть, вы подскажете, какая у вас есть идея?

— И как кого ты сейчас меня просишь? — князь прищурился. — Как дворянина, как генерала или как русского человека?

— Как друга…

— Вот порой ты такой дурак, Григорий Дмитриевич, а порой как скажешь, так слеза наворачивается. Впрочем, это, наверно, от старости, сентиментален я стал, — Меншиков как будто шутил, но в то же время и отвернулся от меня. — Что же насчет твоего вопроса, все просто. Сейчас ты человек, которого или можно отправить на войну, или нет. При этом для каждого, кто будет принимать решение о тебе: один человек — это то, что не может изменить ситуацию, и поэтому нет смысла спешить. Но ты как дворянин и военный можешь стать не просто человеком, а силой. И тогда царю уже станет интересно: а что ты сможешь сделать там? Также может появиться резон убрать чужую силу из столицы, и это тоже будет тебе на руку. Понимаешь?

— То есть, мне нужно было не новинки для крестьян или фокусов придумывать, а создать что-то передовое для армии?

— То, что ты до этого всегда хорошо делал, но потом почему-то перестал, — Меншиков улыбнулся.

Так просто.

Я шел рядом со светлейшим князем и думал о том, что это действительно может сработать. Более того, учитывая, что тему судьбы напавших на нас дворян никто так и не поднял, новое задание, скорее всего, было частью сделки, что мне предложили. Занимайся войной, не лезь в политику, и тут я полностью согласен с Меншиковым — за эти недели в столице я столько глупостей наворотил. Что ж, я так и сделаю, вот только… Я отступаю, но не навсегда. Придет время, и я вернусь. Вернусь не один — это я тоже запомнил крепко — и мы вместе займемся всеми моими задумками. Не по-детски, а по-настоящему. Если в армии я смог вырасти до полковника, то и в мирных делах — тоже буду учиться, работать и обязательно подрасту.

— Ну что, на чай? — Меншиков остановился перед поворотом к своему дворцу.

— Прошу прощения, но сначала дело, — я не удержался и крепко обнял старого князя.

Спасибо ему за помощь, за поддержку, за науку. Но теперь мое время: доказать, что он не зря поверил в меня.

Михаил Михайлович Достоевский уже который день не мог найти себе места. Не радовали ни письмо от брата, ни новая должность, ни первая зарплата, выданная не ассигнациями, а настоящим серебром.

— Жалеешь, что сказал мне «да»? — в мастерскую к инженеру заглянул сам директор Томпсон. Поехидничать захотел? Или…

— А вы тоже жалеете? — Достоевский в отличие от брата никогда особо не понимал других людей, а вот сегодня понял. Возможно, потому что они с американцем оказались в похожей ситуации.

— О чем мне жалеть?

— О том же, о чем и мне. Что позарился на деньги, статус — то, что мне на самом деле не нужно, и отказался от того, чего на самом деле желал всем сердцем. Настоящей работы, настоящей науки.

— Я ни на что не зарился!

— А ради чего вы продали часть завода великому князю?

— Я…

— Да не надо. Я же все вижу. Как места себе не находите, как вместе со мной пытались ходить в мастерские, занятые полковником, и вас тоже туда не пустили.

— Не пустили, — согласился Томпсон, а потом неожиданно сверкнул глазами. — А вы знаете, что они там делают?

— Судя по звукам, что-то связанное с турбиной, которую полковник привез из Севастополя. Правда, раньше я слышал звуки только одной, а теперь их там как будто несколько.

— Полковник еще заказал построить ему новые большие ангары, но ничего не объяснил.

— А вы знаете… — неожиданно Достоевский поднялся на ноги. — Кажется, у меня есть идея.

— Какая? — Томпсон насторожился.

— Я пойду, извинюсь и попрошусь обратно. К черту столицу! Да и кому она нужна, если острие науки сейчас не тут, а рядом с полковником!

— Просто извинитесь? И, думаете, он вас примет?

— Вы не знаете Григория Дмитриевича, — Достоевский широко улыбался. Тяжелый груз, который давил его все это время, наконец исчез без следа.

— Тогда я с вами, — Томпсон тоже на что-то решился.

— Хотите посмотреть?

— Хочу тоже извиниться. И… Я ведь тоже инженер, хочется верить, что полковник и для меня найдет дело.

После разговора с Меншиковым я засел за работу. Стать силой, сказал он? И я взялся за машину, которая сможет уничтожить любого современного врага с таким запасом, что даже мыслей не должно остаться о том, чтобы продолжать бой. Вот только решиться было просто, а сделать… Когда я нарисовал схему будущего самолета и расписал все проблемы, с которыми нужно было разобраться, стало казаться, что это просто невозможно. Но мы все равно начали, и вот…

— Статус? — подозвал я закопавшегося в бумаги Лесовского. О, как его умение организовывать других помогло мне в эти дни.

— Сейчас, — тому потребовалось меньше минуты, чтобы найти последние отчеты и начать вводить меня в курс дела. — По корпусу. Новый генератор собрали, печи для электролиза алюминия готовы к запуску. Томпсон с Достоевским докладывают, что форма планера почти рассчитана. Помогли и ваши идеи, и этот математик Остроградский — они еще продувают модель в трубе в разных режимах, но, кажется, удалось избежать завихрений над крыльями, и подъемная сила работает без искажений.

Я прикрыл глаза. Кажется, всего несколько слов, но сколько за ними стоит. Например, мои вернувшиеся инженеры. В один из дней американец с Достоевским просто пришли, попросили прощения и задачу посложнее. А я… Сначала хотел проучить, но потом вспомнил слова Меншикова — кто я? Военный, дворянин — не политик, не интриган. В общем, простил, тем более что дел было выше крыши, и не прогадал. Опыт Томпсона в расчетах сложных конструкций для железных дорог очень пригодился, Достоевский же восстановил все наши наработки по планерам для «Чибиса».

Да и я помог: первые расчеты показали, что нашему мотору не будет хватать мощности, так я вспомнил МиГ-9, где в корпус планера засунули сразу две турбины. С нашей не самой высокой надежностью очень хорошее решение. Отказала одна, останется вторая. А там набьем руку и опыт, и в новой модели уже можно будет пожертвовать запасной турбиной ради скорости и аэродинамики.

— По металлам, — продолжал Лесовский. — Менделеев доработал новый сплав алюминия. Тот, который сначала не подходил по расчетам.

Я кивнул: здесь тоже помогли идеи из будущего. Уверен, Дмитрий Иванович рано или поздно сам бы справился, но время… Так что недостаточную прочность нашего сплава мы заменили усиливающими двутавровыми рейками. В итоге и расчетные нагрузки на сжатие прошли, и по весу перебрали всего ничего.

— Теперь топливо, — Лесовский перешел к самой неприятной теме.

И ведь недавно мне все казалось таким простым! Ставь газовые баллоны, мешай с кислородом, сжигай и лети. Но, стоило добраться до практики, сразу вылезла целая куча проблем. Нет, сам водород при горении оказался даже лучше керосина — тепла выделял в два раза больше[123] на один килограмм веса. Вот только этот самый килограмм водорода занимал 11 кубических метров! Теоретически его можно было сжать, Менделеев даже рассчитал: всего двести атмосфер, и мы уложимся в половину куба.

Правда, у нас пока не было для этого ресурсов, а даже если бы и получилось, то там такие невероятные условия по хранению вылезали! Пришлось бы изобретать и ставить на самолет криогенную установку, способную выдать минус 253 градуса, и молиться, чтобы она не дала сбоя при маневрах и перегрузках. Неудивительно, что в моей истории подобные самолеты так полноценно и не появились. Ну, не считая тестового Ту-155 на исходе Союза, и то из сотни проверочных полетов полностью на водороде было всего пять.

В общем, на газу могли работать мои небольшие приборы, где при заправке баллона достаточно было обойтись всего парой атмосфер. Но газовая пила и самолет — это два разных мира! Пришлось возвращаться к классическому топливу в виде керосина, и я уже начинал представлять, какие уже скоро меня будут ждать проблемы, когда раньше особо не нужный продукт перегонки нефти потребуется в совершенно иных объемах. Я вот навел справки по этому вопросу и выяснил, что активно сейчас разрабатывается только одно месторождение.