Антон Деникин – Очерки русской смуты (страница 45)
Я остался при своем первоначальном решении: сохранение фронта – вопрос необычайной важности; директивы об отступлении не будет; оно может явиться только результатом абсолютной невозможности держаться дольше; в определении этого момента всецело полагаюсь на твердость командира корпуса.
Между тем, ввиду настойчиво выраженных пожеланий ген. Врангеля о переводе его на Царицынский фронт, вопрос этот был предрешен мною окончательно. После окончания Великокняжеской операции войска Царицынского фронта должны были составить новую армию, под начальством ген. Врангеля, а во главе Кавказск. Добр. армии, получавшей наименование Добровольческой, я решил поставить ген. Май-Маевского, вынесшего на своих плечах всю тяжесть шестимесячной обороны Донецкого бассейна. 30 апреля барон Врангель вновь обратился к нач. штаба ген. Романовскому об ускорении его переезда на Царицынское направление, чтобы попасть к началу операции, тем более – как говорил он – «настроение в городе (Ростове) вполне спокойное, и момент для (его) отъезда наиболее благоприятный». Ген. Романовский, полагая, что «фронт в угольном районе более важный, а здесь (на Царицынском направлении) операция протекает нормально», обуславливал время переезда окончанием формирования штаба и, главным образом, оперативной части для генерала Май-Маевского.
1 мая штаб Кавказской армии уславливался со штабом 1-го корпуса относительно линии предстоящего отхода. В тот же день ген. Врангель запросил разрешение прибыть ко мне в Торговую для личного доклада. Цель приезда его 2 мая была несколько непонятна, так как обо всем уже мы переговорили раньше и никаких серьезных новых обстоятельств не появилось. Генерал Врангель повторил опять, что пределы сопротивления перейдены и необходимо отступить. Неожиданным для меня, после екатеринодарского эпизода, явилось то обстоятельство, что ген. Врангель сразу и охотно принял мое предложение стать во главе конной группы, собранной мною против Великокняжеской. С тремя офицерами ген. штаба он выехал к Бараниковской (на Маныче) и вступил в командование группой.
С 1 по 5 мая там шли обстоятельные приготовления к переправе.
Между тем на нашем правом крыле ген. Улагай, выполняя данную ему задачу – наступать царицынским шляхом с выходом части сил в тыл Великокняжеской с целью перерезать жел. дор. Великокн. – Царицын, прошел севернее Маныча более чем на 100 верст, достигнув села Торгового (на р. Сал). В боях у Приютного, Ремонтного, Граббевской он разгромил до основания всю Степную группу 10-й армии, взяв в плен шесть полков 32-й стр. дивизии, штабы, обозы, свыше 30 орудий. Встревоженный выходом ген. Улагая на сообщения своей армии, товарищ Егоров направил от Великокняжеской наперерез ему шесть полков лучшей советской конницы Думенки. В полдень 4 мая возле Граббевской произошла встреча, причем после ожесточенного боя Улагай разбил конницу Думенки, которая бросилась бежать в беспорядке на запад, преследуемая Кубанцами. Один из отрядов Улагая вышел к жел. дор. у станции Гашунь и разрушил там путь.
Этот успех предрешил исход Великокняжеской операции.
На другой день с рассветом переправилась через Маныч конная группа ген. Врангеля. В трехдневном бою под Великокняжеской, где противник оказывал нам весьма упорное сопротивление, ген. Врангель нанес поражение центральной группе противника и взял Великокняжескую.
10-я советская армия, потеряв за время Манычской операции (22 апреля – 8 мая) одними пленными более 15 тыс. чел., 55 орудий, расстроенная и деморализованная, поспешно отступала на Царицын, преследуемая всеми войсками Манычского фронта, получившими название
Войска бывш. Кавказской Добровольческой армии наименованы были
От ген. Май-Маевского с тех пор тревожных сведений не поступало. 4 мая противник на всем Донецком фронте перешел вновь в общее наступление, которое было отражено с большим для него уроном, и Добровольческая армия, перейдя в контрнаступление, в течение нескольких дней овладела вновь всем Юзовским районом и Мариуполем, захватывая тысячи пленных, бронепоезда и орудия.
В начале мая на всем фронте от Донца (левый фланг Донск. армии) до Азовского моря в стане большевиков наступил моральный перелом. Огромные потери, понесенные в боях и в большей еще степени от дезертирства, ослабили большевистские армии. Они разбились о сопротивление Добровольцев и казаков, и в рядах их все более, все глубже нарастало паническое настроение. Появление впервые на этом фронте английских танков произвело на большевиков большое впечатление и еще более увеличило их нервность.
В тылу у большевиков было не лучше. 24 апреля поднял восстание против советов атаман Григорьев и, находя живой отклик в населении, вскоре занял Елисаветград, Знаменку, Александрию, подходил к Екатеринославу. Для борьбы с ним направлены были резервы сов. Южного фронта… Нарастало столкновение между сов. властью и Махно, отражавшееся на положении Приазовского фронта… Украйна кишела повстанческими отрядами во главе с многочисленными атаманами, не признававшими никакой власти, гулявшими по тылам, расстраивавшими сообщения, осаждавшими не раз и самый Киев. Московские «Известия» констатировали вообще во всей прифронтовой полосе целый ряд «контрреволюционных вспышек», в которых принимали вооруженное участие «не только кулаки и черносотенцы, но и некоторые группы обманутых (!) середняков и бедняков». Причины этого явления официоз видел в бесчинствах советских войск, в тяжести поборов и разверсток и в «самодурстве опьяненных властью помпадуров».
Большевистские армии явно и быстро разлагались.
Начало мая было резким поворотным моментом в судьбах Вооруженных сил Юга. Фронт большевистский дрогнул, и все наши армии – от Каспийского моря до Донца и от Донца до Черного моря – были двинуты в решительное наступление.
Признание Югом Верховной власти адмирала Колчака
27 мая по поручению Парижского совещания в Екатеринодар приехали: ген. Щербачев, Аджемов и Вырубов – как писал кн. Львов – для того, чтобы «облегчить (мне) трудную задачу ориентировки в сложной мировой политической жизни». Конкретно вопрос был поставлен о необходимости немедленного подчинения моего адм. Колчаку. Со мной беседовали отдельно ген. Щербачев и потом Аджемов с Вырубовым. К удивлению своему, я не чувствовал в их речах никакого пафоса, скорее некоторое смущение – то ли в силу пошатнувшегося положения Восточного фронта наряду с развивающимися успехами армий Юга, то ли потому, что принятая на себя миссия казались им исключительно трудной и щекотливой. Ген. Щербачев был вообще краток и, передав сущность вопроса, сослался на предстоящее более детальное выяснение его своими спутниками.
Мотивы, которые они приводили в пользу подчинения, сводились, в общем, к следующему: 1) мощь Сибирских армий и огромная, освобожденная ими от большевиков территория, подчиненная адм. Колчаку; 2) впечатление, произведенное на правительства и общественное мнение Европы быстрым выходом Сибирских войск к Волге; 3) ожидающееся официальное признание союзными правительствами адм. Колчака при условии объединения в его лице всей Верховной власти; 4) наконец, признание Всероссийской власти сделает невозможным признание власти советской и обеспечит нам борьбу с сепаратными течениями.
О признании адм. Колчака союзниками в случае подчинения ему Юга Аджемов и Вырубов заявили в форме категорической, ген. Щербачев – с большей осторожностью: «Союзные представители делали намеки…»
Единственным «документом», причем несколько условным, было обращение Клемансо. Казалось странным, что екатеринодарские представители союзников никогда не подымали этого вопроса в разговорах со мною.
Я предложил парижским представителям ознакомить с их поручением Особое совещание, а последнему обсудить его и дать мне свое заключение.
Весть о предложении прибывшей из Парижа миссии быстро распространилась и вызвала большое возбуждение в политических кругах. Общественные настроения нашли несомненно отражение в памятном для участников заседании Особого совещания в день 28 мая…
В сентябре 1919 г. получено было письмо Верховного правителя, в котором он, препровождая свой указ от 11 июня, писал мне:
«Для обеспечения создавшегося ныне единства Русской армии, ведущей борьбу против большевиков… по моему предложению Совет министров издал закон о создании должности заместителя Верховного Главнокомандующего, после чего я указом назначил Вас моим заместителем.
Таким образом, я считаю, что преемственность Верховного командования будет обеспечена. Я решил этот вопрос только в отношении армии, ввиду его спешности; что же касается до преемственности власти Верховного правителя, то я оставляю это положение открытым, ввиду большой политической сложности его».
Лояльность Омского правительства и сердечные, искренние отношения адмирала Колчака создали простые и легкие взаимоотношения. Так было до декабря, когда от Верховного правителя получена была последняя телеграмма[114]:
«Обстановка требует предоставления ген. Деникину всей полноты власти на занятой им территории; я прошу передать ген. Деникину полную уверенность мою, что я никогда не разойдусь с ним в основаниях нашей общей работы по возрождению России».