Антон Деникин – Очерки русской смуты (страница 44)
Только на крайнем правом фланге, на Царицынском направлении донские войска, в значительной мере потерявшие боеспособность, под напором конницы Думенко медленно, но почти безостановочно отходили к Манычу…
Кавказской Добр. армией командовал временно нач. штаба ее ген. Юзефович. Ген. Врангель поправлялся после сыпного тифа – сначала в Кисловодске, потом на Черноморском побережье. Юзефович сообщал, что под влиянием перенесенной тяжелой болезни в душе командующего происходит реакция: он говорил, что «Бог карает (его) за честолюбие, которое руководило до тех пор его жизнью», и что после выздоровления он покинет службу и обратится к мирной работе «для своей семьи, для детей…». Считая, что это настроение лишь временное, и оценивая боевые качества генерала Врангеля, я послал ему тотчас же письмо, в котором очертил его заслуги и выразил уверенность, что он останется во главе Кавказск. Добр. армии. Получил в ответ: «… До глубины души тронут тем сердечным отношением с Вашей стороны, которое неизменно чувствовал во все время моей болезни. От всего сердца благодарю Вас и прошу верить, что если Богу угодно будет вернуть мне здоровье и силы, то буду счастлив под Вашим начальством вновь отдать их на служение дорогой Родине и Армии».
Получая доклады от своего штаба, ген. Врангель был в курсе боевых операций. И он, и Юзефович резко расходились во взглядах со Ставкой в отношении плана текущей операции. С февраля сначала Юзефович, потом Врангель многократно и настойчиво добивались изменения этого плана; вокруг вопроса создавалось нервное настроение, далеко выходившее из области чистой стратегии и из специально-технической заинтересованности… Выбор направления на север или на Царицын неожиданно для меня превращался в лозунг – внешний по крайней мере – более сложных, тогда еще не вполне выявившихся настроений…
Ген. Врангель считал «главнейшим и единственным» – направление на Царицын, дающее возможность установить связь с армией адм. Колчака. С этой целью он предлагал «пожертвовать каменноугольным районом, в котором нам все равно не удержаться», оттянуть наши части на линию р. Миус – стан. Гундоровская с целью прикрытия жел. дор. Новочеркасск – Царицын и, воспользовавшись «сокращением (?) фронта на 135 верст», оставить на правом берегу Дона только Донскую армию, а Кавказскую Добровольческую перебросить на Царицынское направление, по которому и наступать, прикрываясь р. Доном.
Последствия такого решения представлялись мне и начальнику моего штаба с непререкаемой ясностью.
Донская армия тогда только и поддерживалась морально присутствием и соседством Добровольцев. Уход их возлагал на Донцов задачу совершенно непосильную: прикрытие нового 120-верстного фронта, причем освобождавшиеся 13-я, 14-я и часть 8-й советские армии получали возможность нанести удар во фланг и тыл Донской. Нечего и говорить, что Донцы
Таким образом, план этот приводил к потере не только каменноугольного бассейна, но и правобережной части Донской области с Ростовом и Новочеркасском, к деморализации Донской армии и к подрыву духа восставших казаков Верхнедонского округа. Главная масса войск Южного советского фронта (8-я, 9-я, 13-я и 14-я армии) получили бы возможность на плечах Донцов форсировать Дон и обрушиться на тыл и сообщения Кавказской Добровольческой армии (Новороссийск – Торговая) или, прикрываясь в свою очередь Доном, перекинуться к Волге. Дальнейшее успешное развитие операции к северу от Царицына – армии, линия сообщения которой длиною в 756 верст проходила бы большей своей частью параллельно фронту и под угрозой противника, представлялось совершенно неправдоподобным, подвергая армию опасности быть сброшенной фланговым ударом в Волгу. К тому же путь к Царицыну шел, по словам самого ген. Врангеля, через «безлюдную и местами безводную степь», исключавшую возможность местного пополнения и питания.
Мой план был иной.
В полном единомыслии с командованием Донской армии я хотел удержать в наших руках Донецкий бассейн и северную часть Донской области по соображениям моральным (поддержание духа Донского войска и восставших казаков), стратегическим (плацдарм для наступления кратчайшими путями к Москве) и экономическим (уголь). Я считал возможным атаковать или по крайней мере сковать действия четырех большевистских армий севернее Дона и одновременно разбить 10-ю армию на Царицынском направлении. А наше победное наступление, отвлекая большие силы и средства советов, тем самым облегчало бы в значительной степени положение прочих белых фронтов.
Возможно ли это было? В ближайшее время жизнь ответила утвердительно, ответила разгромом не только 10-й, но и 8-й, 9-й, 13-й и 14-й советских армий.
Угроза со стороны 10-й армии становилась весьма серьезной, и штаб мой спешно стал перебрасывать на Манычское направление подкрепления. Предстояло немедленно объединить командование всем Манычским фронтом для предстоящей операции, и я решил поручить это дело ген. Врангелю; в случае же, если состояние его здоровья не позволит, принять непосредственное командование на Маныче на себя. Ген. Врангель находился в то время уже в Екатеринодаре. Поздно вечером 14 апреля к нему зашли ген. Романовский и ген. – кварт. штаба Плющевский-Плющик переговорить по этому поводу.
– Я могу согласиться не иначе, – ответил Врангель в очень резком тоне, – как при условии переброски на Царицынское направление всего моего штаба со всеми органами снабжения.
Романовский возразил, что сейчас ввиду тяжелого положения Донецкого района убирать оттуда штаб армии немыслимо: речь может идти лишь о выделении маленького полевого штаба… И что раз вопрос ставится так, главнокомандующему остается выехать в Тихорецкую и принять руководство операцией в свои руки.
Генерал Врангель отбыл на другой день в Ростов, в штаб Кавказской Добр. армии, я 18-го переехал в Тихорецкую, для непосредственного командования на Царицынском направлении.
18–20-го закончилось сосредоточение войск
Противник к этому времени вышел уже на линию жел. дор. Батайск – Торговая, и передовые части его подходили на переход к Ростову.
18 апреля я отдал директиву войскам Манычского фронта «разбить противника и отбросить его за Маныч и Сал», причем ген. Улагаю развивать успех в направлении Ставрополь – Царицынский тракт, перехватив железную дорогу.
21 апреля началось наше наступление, и к 25-му 10-я сов. армия на всем течении Маныча была отброшена за реку. В центре дивизия ген. Шатилова дважды переходила через Маныч, доходя передовыми частями до ст. Ельмут, в тылу Великокняжеской, по пути своему разбив несколько полков противника, взяв несколько тысяч пленных и орудия; ген. Улагай перешел Маныч и разбил большевиков у Кормового и Приютного.
Так как форсирование Маныча в низовьях не увенчалось успехом, я оставил для прикрытия его отряд ген. Патрикеева[112] и Донцов, а все остальные конные дивизии левого крыла и центра 1 мая перевел к устью р. Егорлыка. Конная масса из 5½ дивизии должна была нанести решительный удар по Великокняжеской с юго-востока.
Между тем напор противника на корпус Май-Маевского в Донецком районе становился все отчаяннее. И 25-го начальник штаба корпуса доносил штабу армии: «Положение на фронте такое, что командир корпуса накануне решения об общем отходе корпуса. Ком. корпуса считает, что сохранение остатков корпуса возможно лишь в том случае, если корпус своевременно будет выведен из боя. Время наступило. Нельзя требовать от людей невозможного. Ввиду этого ком. корпуса просит директивы от армии, в каком направлении начать отход… Быть может, Марковцы восстановят положение, а Самурцы снова и снова займут свое расположение… Быть может, Корниловцы опять, в сотый раз отобьют все атаки… Быть может, противник не будет делать того, что подсказывает ему обстановка, здравый смысл и соответствие сил, и начнет митинговать и забастует, – но все это такие элементы, которые команд. корпуса, конечно, использует, но на которых он не считает возможным строить свои планы».
Генерал Врангель ответил выражением уверенности в доблести войск и их начальника и в случае полной невозможности удержать фронт указал отходить, «прикрывая Иловайскую, в Таганрогском направлении». Одновременно, ввиду грозного положения, он просил меня приехать в Ростов и вновь возбудил вопрос об отводе Кавказской Добр. армии. Чувствовался некоторый душевный надрыв, который необходимо было побороть во что бы то ни стало.