Антон Чехов – Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей (страница 3)
– Ну и что же? Получил? Деньги-то отдали тебе?
– Нет, не получил… Денег мне не отдали, но все-таки… Да ты дай мне рассказать по порядку.
– Не дыши ты на меня, пожалуйста. От тебя водкой пахнет.
– Это еще с давешнего… Я за обедом пил…
– Знаю я твое давешнее! Сейчас с кем-нибудь в трактир забегал.
– Ну вот!.. Стану я тебе врать сейчас, после исповеди! Так вот какой случай. Чиновник один… Забрал он у меня в лавке год тому назад на двадцать восемь рублей разных разностей… Чудесно… Раз двадцать к нему посылал за деньгами – нет дома, да и шабаш. На Рождестве встретил его на Невском… Только хотел к нему подойти, а он на другую сторону улицы перебежал… Я за ним… А он вскочил на извозчика – пошел! – да и был таков. А сегодня вдруг сталкиваемся в церкви нос с носом… И где же? у свечной выручки. Я свечку для исповеди покупаю, и он покупает. Я говею, и он, оказывается, говеет. Я купил в полтину серебра, он – в пятиалтынный. Я гляжу на него, и он глядит и будто не узнает меня. Даже делает такой вид, как будто я ему и не знаком. Взял свою свечку да и в сторону… Я к нему, он от меня. Я за ним, он – в толпу да к ширмам и протискивается, за которыми исповедаются. Я тоже протискиваюсь. Вижу, стоит в уголке, притаившись, и рожи корчит, чтоб я его не узнал. Один глаз прищурил и губу нижнюю скривил – думает, что авось я подумаю, что это не он. Вижу, фуражкой лицо прикрывает. Потом сторожу что-то шепчет и сунул ему в руку. Только я к нему сквозь толпу-то приблизился, а он шмыг от меня за ширмы! Ну, само собой, сторож, от него на чай получивши, не в очередь его за ширмы пропустил. Такая мне досада… Нет, стой, думаю, голубчик, я тебя укараулю, не уйдешь ты от меня. Не век у попа будешь за ширмами сидеть, когда же нибудь и выйдешь оттуда.
– Да деньги ты с него все-таки получил? – перебивает жена.
– Постой, не перебивай. Получить не получил, но зато в лоск оконфузил. Да ты слушай… Ну-с, жду его, притаясь в уголке, – продолжал купец. – Вижу, вышел и на иконы крестится. Я к нему ближе… Он в землю кланяется. Ладно, думаю: подожду, пока ты отмолишься. А он видит, что я поджидаю его, когда он кончит молиться, – не кончает, да и что ты хочешь! Уж он в землю-то кланялся, кланялся… Наконец устал и стал отходить от образов. Только отошел – я прямо к нему… «Что же, мол, барин, должок-то? Когда же? Пора уж…» А он вытаращил на меня глаза да и говорит: «Какой должок? Вы, верно, ошиблись». – «Как, – говорю, – ошиблись! Разве вы у нас в фруктовой лавке не забирали чай, сахар и всякие разности?» – «Никогда я в долг ничего не забираю». – «И лавку Крутова не знаете?» – «И лавку Крутова не знаю». – «И меня не знаете?» – «И вас не знаю». Что ж ты думаешь? Ведь отрекся. Сейчас только с исповеди вышел и отрекся! Посмотрел я, это, на него да при всей-то публике и брякнул ему: «Стыдно, мол, барин, так делать, а еще исповедались!»
– Да он ли это, не ошибся ли ты? – спросила жена.
– Ну вот! Будто я его не знаю! На щеке бородавка с волосом, и лик на манер как бы у обезьяны. Наконец, его Петром Захарычем зовут, и я сам слышал, как одна дама, здороваясь с ним в церкви, Петром Захарычем его называла… – рассказывал купец и прибавил: – Так вот какой низкой совести на свете люди бывают!
– Только-то?
– Чего же тебе еще? Человек сейчас после исповеди – и от двадцати восьми рублей отрекся.
– Да и ты тоже хорош! Идешь на исповедь, а сам должников ловишь!
– Я дело другое. Я перед исповедью… Я за ширмы сходил да сейчас и покаялся.
– Перед исповедью всем прощать надо.
– Двадцать-то восемь рублей? Покорнейше благодарю, – поклонился купец. – По двадцати восьми рублей каждому встречному и поперечному прощать, так слишком жирно будет. Что он мне? Кум, брат, сват? Да наконец, коли бы ежели он путный человек был, то дело другое, а то явно – ярыга! Нет, уж я теперь так не оставлю! Я на Фоминой неделе к мировому… У меня свидетели есть. Надо проучить его, обезьянью морду!
– Полно тебе после исповеди-то! – остановила жена. – Сократись.
– А он зачем после исповеди не сокращается?
– То его грех… А ты сам-то воздержись от греха. Ну, идем окорок покупать.
– Постой, надо же и второй случай рассказать.
– Второй случай расскажешь по дороге. Надевай скорей пальто.
Купец стал надевать пальто и говорил:
– А второй случай был у меня с барыней… Только, это, я от отца Афанасия с исповеди-то выхожу и иду к дьякону, чтоб записаться… вдруг барыня навстречу. Три месяца тому назад взяла она у нас голову сахару… Взяла, посылаем за деньгами – сказывают: отметилась в Царское Село. Чудесно.
– Иди, иди… На дороге расскажешь… – проговорила жена и протолкнула купца на лестницу.
Два игрока
Дело было на Страстной неделе.
– Праздник-то у меня вот где сидит! Вот где! – колотил себя по шее купец, выходя из своей квартиры на лестницу и прощаясь с женой.
В то же время отворилась дверь другой квартиры, находившейся напротив, и вышел пожилой чиновник в форменной фуражке, который, услыхав слова купца и увидав его жесты, сказал:
– Совершенно разделяю ваше мнение, сосед! Ох как труден праздник для всякого человека! Всем дай. В один день какой-нибудь можешь растаять до последнего полтинника в кармане.
Купец посмотрел ему на фуражку и сделал такой ответ:
– Вам что! Вам с полгоря и праздник-то можно с хлебом есть! Вы, ваше благородие, к оному награды денежные получаете.
– А вы, ваше степенство, на товары в своей лавке надбавляете, да и торговля шире идет.
– В моей лавке не надбавишь, ваше благородие, да и торговля-то к празднику делается поуже вместо ширины. Я песком да известкой торгую. Кирпич есть, изразец.
– А я к празднику-то к чину представлен вместо денежной награды. От него не укусишь. Да кроме того, проигрался в воскресенье в мушку в Благородном собрании. А где теперь отыграешься? Все клубы заперты на Страстной неделе. В картежные вертепы боюсь сунуться – совсем разденут.
– Представьте себе, ведь и меня в прошлое воскресенье выпотрошили на двенадцать красненьких. Вот судьба-то в одинаковой участи встретиться! А на этой неделе и в гости-то к себе никто не зовет, потому все говеют. Очищение души у всех на уме, а не карты.
– А вы сами-то уже говели? – спросил чиновник.
– На первой неделе еще отхватал, – отвечал купец.
– А я на Середокрестной неделе все грехи с себя снял. Знаете что: устройте у себя сегодня игру в стуколку и меня позовите. Хотя мы и незнакомы, но все-таки соседи. Честь имею рекомендоваться: коллежский советник… А имя, отчество и фамилию сказывать не надо. Вы их по моей дверной дощечке знаете. Как вас зовут и кто вы – я тоже знаю.
– Эк что хватили! Зачем же я на Страстной неделе свою квартиру картежным грехопадением поганить буду? Да и кавардак у меня теперь дома: окна и двери моют, паутину из углов и с потолка снимают, дверные замки кислотой чистят. Устройте лучше вы у себя и меня к себе позовите. Важно бы по три рублика постукали.
– Я бы и устроил, да мне жена не позволит.
– И у меня жена брыкаться начнет. А вы лучше пугните вашу жену.
– Ну нет, это уж лучше вы сделайте. В нашем кругу жен не пугают, а в вашем, купеческом, даже и ткнуть женщину кулаком раза два ни за что не считается.
– Хорошему же вы меня наущаете! А вы, ваше благородие, вот что сделайте: вы ушлите куда-нибудь жену-то вон из дома по делу, а мы тем временем придем и засядем; значит, у меня без домашнего кровопролития обойдется.
– Что ж, это можно. Только смотрите: вернется она домой, так, пожалуй, ругать вас начнет. Она женщина мстительная, и я за нее не отвечаю.
– Ничего, ругательства стерпим. В одно ухо будем впущать, а из другого выпущать. Так приходить вечером-то, что ли? – спросил купец.
– Очень вам благодарен, что вы такой снисходительный игрок, но вот беда: у меня не может составиться стуколки. Где на этой неделе игроков собрать? И пятерых-то не загонишь. Вот ваше дело – другое, ваше дело – купеческое, у вас среди купечества игроков много да и бумажники-то у них обширнее. Ну чем тут дом опоганится, ежели в стуколку поиграть? Выбросьте это из головы! Ведь мы живем в девятнадцатом столетии. Ну что за предрассудки! Вот ежели бы у вас совсем в доме карт не было. А то все равно лежат же они у вас в квартире.
Купец задумался.
– Чудак-человек, ваше благородие! Да у меня и мебель-то вся кверху ногами опрокинута, шторы и занавески все сняты, всё выколачивают, вытряхают, – сказал он.
– Ничего, мы и при опрокинутой мебели поиграем. А что до штор и занавесок, то можно и скатертью от посторонних взоров окна завесить.
– Все это так-то так… Но вдруг ежели и моя жена вас ругать начнет? Каково в вашем-то чине от купчихи такую словесность стерпеть? Ведь купеческие-то каламбуры чище чиновничьих.
– Любезность за любезность. Вы изъявили готовность от моей жены претерпеть неприятности – извольте, и я к вашим услугам! Брань на вороту не виснет. Да и что такое чин? Да и оскорбления от женщины ни во что не считаются. Так прикажете ужо вечером приходить к вам?
– Нет, не рука. Мне еще труднее, чем вам, собрать стукольщиков-то, – отвечал купец. – Купцы много благочестивее чиновников. Они на Страстной-то неделе и с маслом не вкушают, так какие тут карты!
– Что правда, то правда. Вот незадача! – почесал у себя в раздумье за ухом чиновник и тут же спросил: – Вы в палки играете?