Антон Чехов – Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей (страница 2)

Паутинные дни

Четверг Страстной недели. Полдень. В трактир средней руки входит гладкобритый мужчина пожилых лет с орденской бутоньеркой в петлице, поправляет очки на носу и, подойдя к стойке буфетчика, говорит:

– Налейте рюмку водки большого калибра.

– Это в Страстной-то четверг рюмочный калибр увеличивать! Прекрасно! Ай да Иван Иваныч! – приветствует его сидящий за бутылкой пива красноносый человек с косматыми бакенбардами во всю щеку и спрашивает: – Какими судьбами? Ведь сегодня целый день делами дома заниматься хотел.

– И действительно хотел, братец ты мой, потому дел пропасть, но что ж ты поделаешь, коли жена не дала. Вот оттого с досады и увеличиваю калибр, – отвечал гладкобритый и протянул руку красноносому.

– Из дома выгнали?

– Выгнали. То есть это истинное наказание! С самого раннего утра все бабы в доме словно с ума сошли: бегают с мочалками, с тряпками, трут, моют, чистят, выколачивают, проветривают. Всю квартиру выстудили отворенными окнами.

– Чистоту наводят перед праздниками? Это уж завсегда так. И у меня то же самое. Сегодня поутру как начали выколачивать камышовками зорю по мебели, так что твой взвод барабанщиков! Жена сегодня ни об чем и разговаривать не может, как только об паутине да об пыли.

Гладкобритый проглотил рюмку водки, поморщился и сказал:

– Но я одного не понимаю: отчего чистота нужна только перед праздником, а не в остальное время? Отчего в остальное время надо сидеть в грязи по уши, а перед праздником чиститься?

– А оттого, господин, что праздник светлый, – откликнулся наливавшийся чаем бородатый купец. – Перед праздником всякая тварь облизывается, а домашняя баба, известно, рада; ей дай только пополоскаться. Ну и перед мужем выслужиться хочет, чтоб подарочек поинтереснее получить. У меня сегодня дома еще хуже инструкция. Даже стряпни нет. Жена такие слова: «Иди, – говорит, – ты, Амос Вавилыч, на все четыре стороны и ешь что хочешь, потому мы сухоедением питаться будем». И точно, гляжу – баранки жует. Делать нечего, пошел по хмельным палестинам скитаться да солянки хлебать.

– Вы – дело другое. У вас лавка есть, где можете приткнуться, а мне дома нужно было деловые бумаги писать.

– Лавка моя, господин, в мусорных койках свой сюжет имеет, так как мы подрядные дела по очищению мусора ведем, так на койке не велик скус приткнуться. И хотя это самое амбре нам деньги дает, но тоже нюхать-то его перед праздниками невесело. Значит, мы с вами вровень. Сегодня я дома тоже хотел на счетах пощелкать, но никакой булгактерии не вышло из-за этой самой паутины, а только меланхолия.

– Именно меланхолия-с, выражаясь по-вашему, – поддакнул гладкобритый. – Кроткий я человек, а сегодня чуть не перекусал всех домашних – вот до какого бешенства меня довели! Только присел к письменному столу, входит жена. «Ты, – говорит, – сиди, я тебе не помешаю, а только легонечко по потолку да по стенам щеткой пройдусь». Гляжу – над головой моей половая щетка с тряпкой гуляет. Стиснул зубы – молчу. Вдруг сверху тряпка трах – и на бумагу. Все, что написал, то и размазали. Ругался-ругался, убежал в другую комнату и сел к подоконнику. Поломойка с тазом идет. «Вы бы, барин, ушли бы отселева, потому надо стекла перетереть». Послал к черту. Жена заступилась за нее и уж ругать начала. А свояченица стоит на коленях перед диваном и двумя камышовками мелкую дробь выколачивает. Пыль столбом. В горле засаднило, чихать начал. «Ах ты господи! – думаю. – Вырву-ка я у ней эти камышовки да брошу в печь». Подкрался к ней сзади и только хотел схватить ее за руки, а она как хватит меня камышовкой, да по очкам… И вот стекло разбила. Конечно, невзначай, но тут я в такую ярость пришел, что схватил чернильницу и вылил ее ей на голову. «Чисться же и сама, коли уж ежели такая ревность к чищенью пришла!» А сам схватил шапку, накинул пальто и сюда. Нацедите-ка мне еще рюмку водки такого же калибра, – обратился гладкобритый к буфетчику.

– Да-с, это действительно… Во время обметания пыли к бабе не суйся. Тут она что твоя тигра, – сказал купец. – Хорошо еще, что только очки разбила, а могла и узор на лике изобразить.

– Да и то изобразила легонький рисуночек над глазом, – проговорил красноносый, вглядываясь в физиономию гладкобритого.

– Что ты! Неужели? – воскликнул тот и бросился к зеркалу. – Ах боже мой! И в самом деле рубец! А я давеча сгоряча-то и не почувствовал. И припухлость, и царапина, и синяк. Вот мерзость-то! Ну как я буду в Пасху с генералом христосоваться? А он у нас такой подозрительный, сейчас скажет: «Пьян был». Каково это будет за свою ревность-то к делу претерпеть! Не сядь писать бумаг, ничего бы этого не вышло.

– Говорю, в паутинные дни к бабе не подступайся! – зудил купец.

– Какие там еще паутинные дни выискали! – огрызнулся гладкобритый. – У Бога все дни равны.

– Все равны, это точно, но в эти дни и в Писании паутину обметать предписано, – стоял на своем купец. – Что четверговую соль жечь, что паутину обметать, так уж на это четверг перед Пасхой и положен.

– Где же это, в каком таком Писании положение?

– В книжном. Там все передпраздничное очищение и приготовление обозначено.

– И вы сами читали?

– Сам не читал, но мне старые люди сказывали. Четверг на соль и на паутину предназначен, пятница на окраску яиц и чтоб пасху из творогу делать, а суббота на банное удовольствие и чтоб окорок запекать да куличи в печку сажать. Что четверговая соль, сударь, что четверговая паутина, она в обстоятельных домах целый год в банках сохраняться должна.

– Это зачем же?

– А через свою пользительность на потребу. Четверговая соль от глаза помогает, а что насчет четверговой паутины, то ничем так кровь при порезе не остановишь, как ей. Она и ушибы живит, и синяки поправляет. Вот ежели бы вы даве паутинки-то на синяк положили бы, так уж его бы теперь не было.

– Да вы не врете? – спросил купца гладкобритый.

– Спросите у простого старого человека. Да вон вам и буфетчик скажет.

– Точно так-с, Иван Иваныч, – откликнулся буфетчик. – Что супротив порезу, что супротив ушибу – паутина самая пользительная вещь.

– Так дай мне, братец, скорей паутины, пошарь по углам…

– Теперь уж поздно, теперь рисунка не сведешь! – махнул рукой купец. – Вот ежели бы давеча дома, то другое дело, а теперь ваш узорчик вавилончиком все больше и больше в тень ударять будет. Сегодня он синева, завтра в бисмарковый цвет ударит, а к самой Пасхе бланжевой радугой разольется.

– Вы меня пугаете… Как же я с генералом-то?

– Тогда с генералом уж надо одной стороной христосоваться и боком. Будто у вас шея на сторону свернулась, оттого что за заутреней сквозным ветром надуло, – дал совет купец.

– Вот не было-то печали! – крикнул гладкобритый. – Налейте, коли так, мне еще рюмку водки такого же калибра.

– Иван Иваныч, что ты с одного на каменку поддаешь? Передохни малость, – остановил его красноносый.

– Теперь уж все равно! Будешь пьян или не будешь, а при синяке все-таки скажут, что пьян был, так уж лучше не понапрасну терпеть! – махнул рукой гладкобритый и с каким-то остервенением проглотил рюмку водки.

Должников разыскал

Время под вечер. Страстная неделя. Купец Никита Алексеевич Крутов только что вошел к себе домой.

– Вообрази, какой случай!.. – проговорил он встретившей его жене.

– Вечно с случаями… – перебила его жена. – Что это, батюшка, отправился в церковь на исповедь, сказал, что через час вернешься, и вдруг до вечера!

– Нет, ты представь, какое происшествие!..

– Знаю я твои происшествия!.. Встретился в церкви с кем-нибудь из знакомых… тары да бары… начали из пустого в порожнее переливать… а там отправились в трактир чай пить – вот и все происшествие.

– Да дай ты мне сказать…

– Нечего тут говорить. Я дожидаю тебя дома, чтобы идти вместе окорок покупать, а ты в церкви с знакомыми бобы разводишь и по трактирам чаи распиваешь.

– Однако выслушай меня…

– Нечего и слушать… С знакомыми мог бы поговорить и на Пасхе…

– Но ведь прежде всего нужно тебе знать, с какими знакомыми…

– Исповедался ли, по крайней мере, у попа-то?

– В лучшем виде сподобился. Отец Афанасий тебе кланяется, желает встретить праздник в радости, обещался к нам на второй день праздника с крестом приехать… «К завтраку, – говорит, – потрафлю, чтобы ветчинки у вас поесть». Ты про случай-то выслушай…

– Что случай!.. Вон даже священнослужители на ветчину к нам сбираются, а мы до сих пор сидим еще без окорока.

– Но ведь сегодня еще только пятница. Пасха послезавтра. Окорок мы могли бы очень чудесно купить и завтра.

– Где уж тут завтра покупать! Все хорошие окорока разберут, и останется нам оборыш. Надо хороший, жирный, полновесный, с горбинкой…

– Да сегодня окорок и купим. Ну, чего раскудахталась-то! Словно курица перед яйцом. Сейчас пойдем и купим окорок. А ты выслушай только случай-то… То есть собственно два случая… – продолжал муж.

– Нечего мне и слушать… – махнула рукой жена. – Не раздевайся. Мы сейчас за окороком пойдем. Нужно еще ногу телятины купить, потом индейку.

– Да присядь, присядь на минутку… Фу, какая ретивая!

Купец схватил жену за руку и посадил ее на стул.

– Ведь я в церкви-то должников ловил… – прибавил он.

– Пришел исповедоваться, а сам должников ловишь! Хорош говельщик! – сказала жена.

– Да что ж мне делать, ежели люди от меня скрываются, а тут вдруг попались. Не могу же я им дарить десятки рублей. Больно жирно будет.