Антон Болдаков – Гнилой Ад. Часть Первая. Владыки Океана (страница 8)
Подросток совершенно не походил лицом на Эйнджела Снарка-Старшего, но вот его глаза были практически точной копией глаз отца. Такие же темно-зеленые, проницательные и умные.
– Мой сынок сплавал сюда еще прошлой ночью, поглядеть, что тут творится, и стоит ли тут старому альбатросу бросить якорь… Ну и в процессе разведки приметил, как твой начальник порта ставил тут мину… – Эйнджел-Старший усмехнулся, блеснув белоснежными зубами. – А так как на войне осторожность не помешает, то мой парень решил проверить, что тут за сюрпризы раскидывают и, обнаружив мину, немного ее обезвредил… Он у меня парень смышлёный, с взрывчаткой работает чуть хуже, чем со скальпелем… А дальше ты и сам видел Куэвас как дело прошло. Мой сынок, Эйнджел, умелый – когда это надо.
– Господь всемилостивый… – прошептал Каванджи. – Эйнджел… Эйнджел… Ты что, хочешь сказать, что это сын Фелиции?
– Да… Жаль, что старик Джонатан умер, и не увидел моего сына и сына своей дочери… – Снарк-Старший стукнул по пристани своей тростью. – Давно я не был во Флориде… Давно…
***
"В этой части Флориды есть необычные семьи – старые и влиятельные, что ведут свое происхождение от первых поселенцев, что прибыли сюда больше столетия назад, чтобы обосноваться в этих краях и найти здесь не только место под солнцем, но и возможность быть кем-то – не тем, кем они были в прошлом, на своей родине. Здешние старые семьи можно сравнить с "речными богами" Массачусетса, с той лишь разницей, что Старые Семьи живут тут очень замкнуто, и не особенно стараются навязывать другим свои правила и установления, чем столь часто грешили наши "речные боги".
Совершенно непонятно чем живут эти семейства, но явно не тем же чем честные плантаторы Юга. Основная часть их дохода – это поставки древесины и некоторых плодов. Но местные убеждены что это – отвод глаз, призванный скрыть истинную причину богатства Старых Семей – золото. Есть мнение, что Старые Семьи ни кто иные как последние останки знаменитых пиратов, что столетиями грабили Карибское Море и брали на абордажи галеоны Испании, неповоротливые от нагруженного на них золота…
Много тайн. Много вопросов.
Много непонятного.
Старые Семьи, на момент окончания Гражданской Войны, наполовину вымерли, что, отчасти, подтверждает их родство с пиратами. Но наполовину – не значит "все".
Личный дневник Хэма Вилтона.
"В английской армии, как и в ее континентальных военных собратьях по оружию, пехота разворачивалась в три шеренги: первый ряд пехотинцев вставал на левое колено, причем их правая нога оказывалась рядом с левой их товарищей из второго ряда, а правая нога последних – рядом с левой солдат из третьего ряда. Такое построение называлось у британцев «замком», и название это очень точно определяло его цель: крепко удерживать в строю множество людей, обеспечивая массированный и контролируемый огонь из ружей. В таком строю, как и в большинстве других, огонь велся залпами по приказу офицеров.
Ружейный залп, в свою очередь, венчал собой очередной ряд мудреных операций, каждая из которых начиналась и завершалась по приказу. Стандартное руководство для британских пехотинцев, «Инструкция по воинской дисциплине» Хамфри Бленда, требовало отдавать семнадцать различных команд солдату, заряжающему ружье. Выстрелить же пехотинец не мог, не дождавшись шести других команд (не считая седьмой команды «внимание!», начинавшей этот процесс). Такой подробный набор приказов кажется абсурдным, и именно так склонны его оценивать современные историки, однако в реальности он прекрасно соответствовал стремлению рационально контролировать такой иррациональный процесс, как ведение военных действий. Если бы солдатам разрешили перезаряжать ружья кто во что горазд, они могли мешать друг другу, так как «Бурая Бесс», как в просторечии называли ружье образца 1722 года, была длинной, тяжелой, с ней было трудно управляться и еще труднее заряжать. Было бы гораздо труднее управлять беспорядочным огнем, осуществляемым без команды офицеров, так что самодеятельность не поощрялась, а залповый огонь всей шеренги был значительно более смертоносным.
После того как пехотинец производил выстрел, он выполнял и другую операцию, также требовавшую неукоснительной дисциплины. Так как из ружья невозможно было произвести больше трех выстрелов в минуту, а эффективной стрельба была на расстоянии не дальше ста ярдов, приходилось пускать в дело штыки, особенно когда пехоте противостоял многочисленный или окопавшийся противник. Штыковая атака могла дать результат, только если она была массовой – вот еще одна причина иметь в атакующем строю три шеренги. Маршал Сакс рекомендовал выстроить и четвертую линию, вооруженную пиками, но английские командиры предпочитали три ряда, иногда вообще воздерживаясь от стрельбы в пользу жестокой внезапности штыковой атаки"…
– Да ты там бредишь что ли?! – заорал кто-то. – Вали к чертовой матери на улицу и читай свои бредни братьям Клац!
– Да тебе че, жалко? Пусть свои бредни кому хочет читает, раз своего ума нет…
– Он у меня уже в печенках сидит со своими книгами…
– Гы! Зависть – грех. Учился бы читать – тогда бы и не плакался…
Вилтон покачал головой и повертел в руках лепешку из грубой муки, с крупными кусками отрубей. В лепёшку был завернут удивительно крупный кусок мяса – причем странного – беловатого, как у курицы. Если можно представить курицу размером с человека…
В принципе Вилтон подозревал, что это за зверь такой, но так же помнил про то "голод – что искуснее кухарки, нам сдобрит снедь". (Цитата из "Кентерберийских рассказов" Джефри Чоссера – "Рассказ мажордома" – полностью звучит:
"А голод, что искуснее кухарки,
Нам сдобрит снедь. Ведь надо по присловью,
Чтоб всяк вкушал на доброе здоровье
Одно из двух: что на столе нашел
Иль то, с чем в дом к хозяину пришел".
Примечание автора). Так что он спокойно откусывал от завернутого в лепёшку куска мяса, слегка сдобренного красным перцем.
С шумом захлопнув книгу, читавший ее мужчина встал. К удивлению Вилтона это оказался широкоплечий мужчина, такого роста, что затылком он сметал с потолка копоть и дохлых пауков. Причем у него была очень странная внешность – голова была громадной, с мясистым носом. Руки – длинные и мускулистые, а тело и ноги как у простого человека, что делало его жутко похожим на куклу, которой кто-то пришил чужую голову и руки – раза в три больше обычных.
– Вы двое – поганые гедонистические сибариты, кои заботятся только о своем ненасытном брюхе! – с чувством проговорил он, потрясая перед своим лицом кулаком. – Даже самый голодный аллигатор, в сравнении с вашими низменными физиологическими потребностями, является представителем мудрейшего сословия Афин во времена Перикла!
Кусок мяса встал у Вилтона поперёк горла – меньше всего на свете тот ожидал услышать такой великосветский монолог.
Судя по тому, что сидящие за столом мордовороты – в унисон, поперхнулись, они тоже оценили сие выступление от всей души.
– Хамло, базарное! Ваши мамы были лошадьми, а папы – крокодилами!
Сам Цицерон зааплодировал бы такому выступлению. А мужчина с книгой потряс перед носом у своих подавившихся оппонентов кулаком и с высоко поднятой головой, вышел прочь.
Оппоненты, с трудом проглотили не дожёванное, но от погони и "разговоров по мужски", воздержались. И говоря по чести Вилтон их понимал – у любителя книг один только кулак был больше чем у каждого из этих выпивох – голова.
– Ты это… Запей, провалится… – Сестра Иезавель, что вышла из кухни, поставила перед Вилтоном кружку. – И на этого типа внимания не обращай. Такой уж он… Цирк уплыл, а клоун остался.
– Клоун? – Вилтон сделал глоток дрянного и хорошо разбавленного пива. – Это что за клоун?
– Ага, меня тоже интересует, – проговорил один из выпивох – тот, что вступался за чтеца книг. – Когда эта пожарная каланча встала, то я чуть в заднице не дрогнул.
– Ой, да полгода назад у нас тут останавливался Великий Цирк самого мистера Космача… Уж прости, имени его не помню. Побывали тут у нас, пару представлений дали, да и отправились своим путём – через Хоревууэр… – Сестра Иезавель помрачнела. – Пропали без следа. Видать в какой-то проток занесло, а там уж и не найти никого. Кто идя по Гнилому Аду, с Чистой Дороги, сойдет – того уж никто не найдёт. Живым – точно.
– Да ладно… И не такие реки ногами топтали, правда, Пёс?
– Ты, Охотник-Монах, слишком много о себе судишь. И осторожность не любишь. Доведешь до греха… Так что это за тип такой странный? Говоришь, от цирка отстал?
– Ага. По правде говоря, я так скажу, что он сам из этого цирка зачем-то ушел, если поверишь мне, старой дуре. А вот зачем? Того я не ведаю. Счас живет у самого Ицхака – секретаря нашего мэра, помогает ему с книгами и бумагами всякими. Ну и сюда иногда захаживает. Хотя не знаю, чего он добивается, пытаясь читать тут книги нашим неграмотным рыбакам и всяким бродягам.
Охотник-Монах ощерил крупные, слегка желтоватые зубы, но от комментариев отказался.
Вилтон торопливо доел так трудно давшуюся ему лепёшку и встал из-за стола. Пёс и Охотник-Монах тоже поднялись следом.
На запястье Охотника-Монаха Вилтон заметил странную татуировку – сапог с надписью "Техас".
– Где здесь остановиться на ночь, знаешь? – спросил Вилтон у Иезавели. – Хочется только нормального места, чтобы без всяких там ночных перестрелок по ночам.