Антон Бильжо – Где сходятся ветки (страница 21)

Прижился он хорошо. Я некоторое время за ним наблюдал. Стелла тщеславно писала подробные посты о том, как выхаживает раненого: читает ему стихи, занимается с ним контактной импровизацией, рисует, показывает кино. В какой-то момент я даже позавидовал шкурке, которая заделалась творческой личностью! «Он ставил на мне свет», – хвасталась Стелла на своей страничке в Фейсбуке. Еще через год они поженились и поехали путешествовать по Азии. Посты прекратились. Я окончательно потерял связь с этой веткой.

Актерский опыт расшатал мою психику (никогда бы не подумал, что это настолько опасная профессия). Прихватив принтер, я перебрался в Петербург, город, где еще не успел наследить. Мне казалось, что в культурной столице удастся подчинить жизнь строгому графику, но вместо этого у меня начался насморк, переходящий в депрессию. Я почти не вылезал из дома, не мог заставить себя работать. Общаться тоже не хотелось. Какой смысл заводить друзей, если они никогда не узнают о тебе правды?

Был момент, когда я взял билет до Архангельска в полной уверенности, что сотру Мишу, займу его место и буду жить, как должен был изначально (это называется рецессия). Остановившись в «Пур-Наволоке», я узнал, что Гаркунов вошел в норму, работает на лесопилке, навещает мою мать и воспитывает моего сына. Живет все там же, где я его оставил, – на Жаровихе.

Час я простоял в кустах у почти заросшего котлована перед домом, сложенным из плит, похожих на школьную тетрадь в клеточку. Синее окно вело на кухню, а красное, с тюльпанами, – в гостиную. Уже почти стемнело, когда из подъезда вышел сосредоточенный человек в бушлате. Закурив, репринт хмуро уставился в низкое небо.

В кармане у меня был скальпель. Я думал представиться братом, предложить поговорить, отойти в сторонку, пырнуть Мишу, переодеться в его одежду и вернуться к своим. Раньше мне удавались, поэтому и сейчас я не сомневался в успехе.

Часто мысленно обращаюсь к тому моменту. Синеющее небо с ярко-розовой полосой заката. Призывно светятся окна нашей с Настей квартиры. Меня едва прикрывают ветки. У черной дыры подъезда фигура моей копии. В темнеющем пустом дворе плещутся звуки. Где-то на коробке во всю глотку ругается матом пацан, возможно мой сын. Слышно, как он долбит в стену мячом. Заунывные крики чаек…

Отвернувшись, я рванул к дороге, а, придя в гостиницу, взял билеты до Питера. Мне срочно нужен был кто-то, с кем я мог бы поговорить.

Пришлось обойти несколько десятков психологов, прежде чем я познакомился с Павликовской. Возможно, она была моим последним шансом. Специалист в области семейной психологии с большим стажем, кучей научных статей и приятным интеллектуальным лицом героини старого французского кино.

Хорошо помню, как шел на первый прием по Фонтанке. Была зима, снег тюремным татуировщиком тщательно выкалывал лицо. Холод продирал до костей. Я плелся вдоль гранитного ограждения, глядя на бетонного цвета лед, сминающий фольгу воды, и тут увидел себя скользнувшим тенью по подпорной стенке набережной. Вот раздается кроткий всплеск, образуется дырочка, и всё – мы уже по ту сторону, пока вы еще по эту.

В комнате Ирины было тепло и радостно. Цветными католическими витражами светилась лампа, пахло сандалом, поблескивал корешками книжный шкаф, окна были наглухо занавешены. Мне сразу понравилась эта энергичная женщина, изящная и собранная, как на службе. Таких у меня еще не было.

Конечно, я не стал рассказывать про печатный станок. Благодаря слепым пятнам моя история выглядела жутковато. Человек, росший без отца, почти не общавшийся с матерью, сбежавший от жены и любовницы, не имеющий ни работы, ни друзей, прозябает в Петербурге и подумывает о самоубийстве, – не захочешь, а разрыдаешься.

Мы углубились в детство и обнаружили, что мама не научила меня уважению к себе, а папа – пониманию социальных связей. Все мои отношения с женщинами были результатом детских травм. Они развивались по одному сценарию. Я искал в партнершах мать, а когда они предъявляли на меня свои права, мстил им. Мое маниакальное стремление к свободе было бегством жертвы, мечтавшей быть схваченной.

Ирина пыталась дать мне почувствовать, что такое телесная радость, как расслабиться и обрести покой. Таким образом я оказался в ее квартире, где библиотечные шкафы до потолка выглядели лестницей в небо, а тяжелые бархатные гардины охраняли внутренний мир от внешнего. В тишине били часы, поблескивали банки с заспиртованными мозгами – коллекция великого деда.

Я искренне восхищался всем, что видел, и не торопился уходить, глядя на хозяйку влюбленными несчастными глазами. Как бы простившись с мыслью выставить гостя, она бережно раздела меня. Ирина всегда все делала сама, напоминая больше Настю, чем Стеллу.

В позиции глубоко травмированного человека есть ряд преимуществ, особенно если встречаешься с амбициозным бездетным психологом. Мой досуг устраивали: знакомили с друзьями, водили в кино и на концерты, внимательно следили за перепадами моих настроений. Постепенно жизнь Гавриила Тихомирова замыкалась на этой женщине (на него самого в ней оставалось все меньше места).

Я не уставал повторять, насколько нуждаюсь в сеансах, и однажды высказал пожелание полностью стереть свою личность, чтобы создать ее заново. «Это ведь возможно под руководством такого опытного гипнолога, как Зисельман, и такой мудрой женщины, как Павликовская?» – «Ты все время пытаешься исчезнуть, – потрепала меня по волосам Ирина. – Отличная тема для следующей встречи». – «И все-таки ты бы взялась сложить меня заново?» В вопросе была спрятана ирония, но, несмотря на ученые степени, Ирина ее не уловила. Ею всегда руководило желание лишить меня воли. Что ж, на это у нас есть особое предложение.

Заготовленную шкурку я сбросил ночью в пустынном месте неподалеку от психиатрической больницы. Лед Пряжки стал лоном для Рафаила. В кармане бедного самоубийцы нашли листок с телефоном психоаналитика – какой вызов профессионализму госпожи Павликовской!

Как я и предполагал, она не оставила меня. Насколько удалось выяснить через милую девушку Анну, с которой мы познакомились в тиндере, Зисельман провел с репринтом большое количество сеансов, задав ему правильные установки – такие, о каких я мечтал всю жизнь. Рафаил развивался и продолжает развиваться. Много читает, склонен к анализу, у него отличная память. Еще меня обгонит.

Что касается вашего преданного навек слуги, то я вышел из приключения оснащенным новым опытом.

Приблизительно тогда я и начал свой скромный бизнес. Разместил на профи. ру объявление о том, что опытный психотерапевт-самоучка готов помочь в наиболее сложных жизненных обстоятельствах, применяя уникальный авторский метод повышенной радикальности.

Раз в неделю кто-нибудь выходил на связь, и я назначал встречу в ближайшей «Шоколаднице». Большинству приходилось отказывать. Выслушивав истории беременной вич-инфицированной лесбиянки, которую изнасиловали дальнобойщики, мужчины, потерявшего семью, потому что он вовремя не отдал долг, или человека, тайно расчленившего и съевшего свою сожительницу, я только руками разводил. Но вот случилось так, что ко мне пришел менеджер по продаже стиральных машин. Ему хотелось одного – скрыться, затаиться, начать все сначала. Я узнал свои инсайты и раскрыл тайну печатного станка. Репринт первого клиента жил дольше остальных, пару месяцев он даже торговал «Индезитом». А оригинал, отдав мне все накопления, стал бродячим художником.

Теперь я остро нуждался в нормальной лаборатории и помощнике. Это должен был быть шедевр, идеальная копия. Думаю, у меня получилось.

С энтузиазмом взявшись за воспитание Уриила, я читал мальчику вслух Кодекс Бусидо: «Взвешивать каждое слово; быть умеренным; уважать правило «ствола и ветвей», где родители и господин – ствол дерева, а дети и подчиненные – его ветви». Хотелось, чтобы он не повторял моих ошибок, стал красивым, дисциплинированным, морально устойчивым, бесстрашным. Не зная, чем порадовать пацана, я дарил ему модельки мотоциклов (всегда хотелось лететь по трассе быстрее ветра, но было страшно).

Через пару лет, когда Ури научился ходить, он стал во всех смыслах моей правой рукой. Мы завозили бетон на участок в сумрачном лесу и заливали им клети опалубки, которую по моим указаниям крепили работяги. Для меня было принципиальным создать жилище самому. Влияний я избегал, поэтому отказался от мысли привлечь профессиональных архитекторов. Мой дом должен был отражать только меня – таким, какой я есть, без примесей.

Вначале предполагалось, что это будет башня голубого стекла, символическая водяная корона. Потом стало понятно, что простая форма не функциональна и не может вобрать в себя все, чего я хочу. Стоический минимализм уступил место сентиментальному барокко. Захотелось пережить прожитое еще раз, разобраться, проанализировать жизнь в тишине. Дополнительные комнаты образовывались на башне как наросты. В их полостях я складировал предметы, которые помнил и которые удалось найти на Авито, а иногда даже создавал целые инсталляции, позволявшие войти в нужное состояние. Внешне дом напоминал Гауди и Хундертвассера.

Общая работа сблизила нас с Уриилом, хотя я никогда не посвящал его в подробности своей жизни. Тем не менее кое-что он узнал обо мне, сделался то ли другом, то ли сыном, я уже не знаю. Чтобы не травмировать его, пришлось разработать шифрованный язык, с помощью которого я фиксировал поэзию метаморфоз, из которых плелось бесценное для науки существование первого самокопирующегося хомо сапиенс.