Антон Атри – Наследная Царевна (страница 55)
– Я ведь не остановлюсь…
«Знаю… и молю о том…»
Она попыталась сглотнуть пересохшим горлом. Попыталась ответить, но не смогла молвить и слова.
Да только Чародей и так все понял. Прочел в ее покорности. Увидел в очах, затянутых туманной поволокой разгорающегося желания. Постыдного и всеобъемлющего.
– Да… ты ведь того и не хочешь…
Он рванул с силою нагрудную пластину ее брони, и кожаные тесемки, не выдержав, с треском лопнули, слегка обжигая при том кожу даже сквозь рубаху.
– Хочу…
Никого не сумев обмануть уже совсем бессильным возражением, Марья вздрогнула всем телом, когда отброшенная, не нужная более сталь грохнулась о плиты. А Чародей, наконец медленно отпустив и вторую руку, плавно отстранился.
– Да? Ну что ж, вот ты и свободна. Самое время нападать.
Он замер на мгновение и потянул с себя рубаху, становясь на миг пред нею беспомощным. А когда снял ее, то увидел, что Марья так и осталась недвижима.
– Ну так нападай…
Наконец совладав с голосом, наследная царевна сказала совсем не то, что должна была. Как и делала в миг этот вовсе не то, что должна. Но зато то, что хотела.
– Как прикажешь…
Чародей судорожно выдохнул, за ухмылкой скрывая волнение. Наклонился, с нежностью провел ладонью по волосам Марьи, дотронулся до щеки, коснулся губ, шеи. И, схватив за ворот толстую холщовую рубаху, одним рывком разорвал ее, оголяя полную грудь царевны. Замер, глядя на нее с ликованием, океаном, плещущимся в глазах, а затем, так и не притронувшись, опустился ниже, стягивая с Марьи порты. Оставляя ее полностью обнаженной пред собой. Здесь, на столе, среди огромной пустой залы и потрескивающих в абсолютной тишине факелов да биения двух живых сердец. И только после наклонился, покрывая ее гладкую белую кожу поцелуями. Горячими, точно пламя. Неторопливо, пядь за пядью поднимаясь все выше. А уж когда добрался до губ, Марья, словно ожив, сбросила оцепенение и ответила ему: обвила ногами страстно, прильнула, извиваясь ласкою, отдавая страсти всю злость, отчаяние, тоску и боль, что накопились за эти годы. Оставляя глубокие, алые борозды царапин на сильной, оголенной спине.
– Постой… погоди…
Оттолкнув Чародея от себя, она заставила его распрямиться. И, глядя в глаза, распустила завязки его одежд, уронив тяжелую ткань на пол.
– Так лучше…
Она призывно откинулась назад, покорно подняв руки над головой. А потом Чародей взял свою морскую царевну. Сильно, грубо. И, быть может, это была странная любовь. С поцелуями до крови на губах, с укусами, царапинами и ударами. С безумными криками и хриплыми, на грани смерти стонами. Но это была любовь, без сомнения, истинная. Такая, которой предстояло умирать еще долгие и долгие годы. Так же, как умирали в тот вечер несколько раз наследная царевна и ее Чародей. Умирали и возрождались вновь.
А после, когда они, наконец, сполна насытились друг другом, а в узкие бойницы залы упал окрашенный разведенным багрянцем рассвет, Марья подхватила свои вещи и просто ушла. И не было в то раннее утро ни неги в объятиях, ни разговора по душам. А лишь пустота и тоскливая печаль по несбыточному.
«Прощай, Чародей…»
Глава девятая
О Бабе-яге, Василисе Прекрасной и войне
Дождь хлестал не переставая. Уже давно превратил он поле в топкое, чавкающее болото. Размыл остатки старой дороги да выплеснул из берега реку, превращая ее мерное течение в шипящую злобной муреной пену. Но все не прекращался, продолжая стегать измученную землю своими колючими стрелами. А бесчинствам его радовались белящая небо ослепительными вспышками гроза да трескучий, рвущий душу гром, что заглушал надолго монотонный гул ливня.
– Царевна!
Ратибор, прикрывая глаза от беспрестанно текущих по лицу крупных капель, с трудом, оскальзываясь в глинистой грязи, взобрался на высокий, покатый холм, с которого Марья неотрывно наблюдала за рекой.
– Боюсь, не сдюжим! Невозможно это, такую тьму сдержать…
Тяжело дыша, он оскалился, когда очередная вспышка, пробежав по небу ветвями белого древа, осветила несметные полчища немертвых, заполнивших, казалось, весь мир до самого горизонта.
– Да еще и дождь этот треклятый мешает… – слова, сказанные воеводой будто бы для себя, утонули в шуме ливня. – Тут не то что воевать, ходить невозможно, ноги вязнут…
Он, видя, что царевна по-прежнему не сводит глаз с реки, ухватил ее за локоть и повернул к себе.
– Марья!
– Я слышу, Ратибор, – сверкающий молниями взор царевны наконец был направлен на воеводу. – Держитесь, сколь можете! Всеми силами держитесь. Хоть зубами за землю цепляйтесь, а дайте мне время!
Она тряхнула головой, отбрасывая с лица мокрые локоны, и, уцепившись витязю за плечо, прильнула лбом к его лбу.
– Держись, родной, держись. Знаю, как тяжко тебе. Да только нет у нас с тобой другого выхода. Потому как не для того мы с тобою столько всего сделали, кровь лили да все земли северные от скверны и нечисти очищали, чтобы сызнова их Кощею воротить. Нет.
Она покачала головой, не отрывая лба от воеводы.
– Все решиться должно, здесь и сейчас. Здесь и сейчас, слышишь? А дождь, Ратибор… – морская царевна чуть отстранилась и ободряюще улыбнулась. – Дождь – это хорошо.
Воспользовавшись очередной вспышкой, Марья оглядела кишащее, бурлящее, точно колдовское варево, черное море воинства Кощея.
– Дождь поможет нам, реку наполнит, сил Окияну-Морю придаст, что у него для небес заимствовал.
Она заглянула в глаза воеводы.
– Не твои витязи решат исход этого боя – да и войны всей, ты знаешь. Я всегда откровенна с тобой была.
– Знаю.
Ратибор, ставший ей за годы войны не только верным соратником, но затем и другом, а после и тем, с кем делила Марья ложе, кивнул. Не споря, ничего не выясняя. Так, как делал всегда. Это спокойствие, уверенность и доверие, наверное, и сблизили их с Марьей. А еще, конечно, война. Когда день за днем рядом одни и те же лица, когда вместе радуешься победам и оплакиваешь павших, это сближает. Сблизило и царевну с воеводой. И пусть не было меж ними любви, но зато было безмерное уважение да взаимовыручка. А больше Марье, испившей и наевшейся той любви еще с Чародеем, было и не надобно.
– Да. Вот только без вас и я не справлюсь. И не помогут мне все силы Моря-Окияна. Но коль выстоите – обещаю тебе, я погублю их всех. Всех до единого. Ворочу сызнова в сырую землю, где им самое место.
– Неужто и впрямь сдюжишь?
Ратибор поглядел на царевну со смесью сомнения и надежды.
– Неужто ты все еще сомневаешься? – она нахмурилась. – После всего, чего нам добиться удалось с той встречи на лесной дороге? Скажи, а не в твоей ли гриднице мы совсем недавно о битве этой разговор держали? Не в той ли, что Кощею принадлежала совсем недавно? Аль забыл ты, благодаря кому все это свершилось – мечты ваши да надежды несбыточные?
– Не забыл. Помню я, что все, чего мы добились, то благодаря тебе лишь.
– Не мне, а нам, – Марья нахмурилась. – Но, если все помнишь и до того ты в мою силу верил, так отчего ж, скажи, теперь стушевался? Неужто вдруг, после всего, войска Кощеева несметного испугался?
– Ах, Марья, неверно ты слова да взгляды мои толкуешь, – Ратибор осторожно убрал затянутыми в кожаные перчатки ладонями мокрые волосы с лица царевны и улыбнулся печально. – В тебя я верю больше, чем в себя. А сомнения мои… То лишь страх говорит во мне. Не поражения, а победы. Потому как ясно вижу я ее. Так же, как тебя сейчас. Вижу, как к утру уже все переменится. И оттого мне страшно. Потому как с рассветом, уверен, все иначе совсем будет. И в мире, и меж нами. А я, признаться, хоть и устал от войны, да только вместе с тем и привык к ней. К тебе привык. А ведь как солнце взойдет, то и война, и мы уж в прошлом останемся.
– Нет! Зачем ты так говоришь? – Марья тряхнула головой, но возражения ее вышли тихими да неубедительными.
– Потому что знаю, – Ратибор грустно улыбнулся. – Что давешняя ночь наша последняя была на ложе. А эта – и на земле.
– Давай после это обсудим. Утром, – Марья отошла прочь и, повернувшись, взглянула в глаза воеводе. – А нынче, Ратибор, одно тебе знать надобно. Сила Моря-Окияна сильнее любого воинства. И сегодня все люди наши в том раз и навсегда убедятся. Коль только вы свою часть дела сделаете. И времени мне вдосталь дашь…
– Все сделаем, царевна, – он уверенно улыбнулся. – Костьми ляжем, но дадим тебе времени столько, сколь понадобится.
Воевода собрался было уходить, когда Марья окликнула его:
– Ратибор! Доживи до утра. Помни, что нас еще разговор ждет.
– Хорошо.
Вновь улыбка.
– Обещаешь?
– Обещаю.
В последний раз поглядев на нее, Ратибор ушел, а Марья, до последнего проводив его взглядом, вновь перевела взор на реку и медленно, с трудом преодолевая всю тяжесть навалившейся на длань стихии, воздела руку. И вода, повинуясь воле морской царевны, забыла о берегах да матушке-земле и с ревом, перекрывающим шум дождя и гром, потекла прямо в небо, разливаясь там по черным грозовым тучам среди сверкающих где-то в вышине белых грозовых вспышек, словно по сукну. А затем Марья резко опустила руку, и полотно реки обрушилось с небосвода ее гневом, на лету обращаясь в сверкающие молниями водяные копья. Падая вниз, точно звезды, без промаху разили они немертвых воинов Кощея, разваливая их в шкворчащую горелую плоть и прах. На несколько долгих мгновений ночь на горизонте озарилась бело-голубыми вспышками погибающей от смертоносного дождя нечисти. Десятки и сотни врагов перестали существовать, пока падали с неба стрелы-копья. А после, когда их ливень наконец утих, царевна с удовлетворением оглядела поредевшее воинство Кощея и обратилась лицом к далекому Окияну. Настала пора готовиться к главному.